Вацлав Гавел: свидетельство о личности и силе истины в истории

Вацлав Гавел: свидетельство о личности и силе истины в истории

Джованна Парравичини,
Фонд Христианская Россия (Италия)

Благодарю за предоставленную мне возможность, поскольку я думаю, что чтение трудов Вацлава Гавела позволяет понять глубже ситуацию, в которой мы находимся сегодня в Европе и, в частности, феномен нынешнего кризиса и пути его преодоления. Кризис, на самом деле, проявляется все четче как явление в корне своем не экономическое или политическое, но культурное и антропологическое; как явление, определенное потерей элементов, составляющих саму личность человека и позволяющих ему жить подлинно человеческой жизнью, бесстрашной перед трудностями, созданными сегодняшней альтернативой между индивидуализмом / атомизацией или стандартизацией / глобализацией, которая, кажется, делает невозможным возрождение любого «я», способного войти в подлинные отношения.

Я бы сказала, что именно глубокая и неумолимая природа человека, «чудо-я», используя любимое выражение Гавела, является красной нитью мышления, сформировавшегося в 60 -70-е гг. в так называемом движении «инакомыслия» в Восточной Европе; подпольный поток, так до конца и не оцененный и вообще забытый в гонке к капитализму за последние двадцать лет, который сегодня, иногда несознательно, или только частично осознанный многими участниками теперешних событий, похоже всплывает в различных формах на поверхность.

В безнадежные времена – в 1984 году, когда крах коммунизма не был в обозримом кругозоре, Владимир Буковский написал лидерам Солидарности: «Независимо от нашего возраста и национальности, мы все родились в Будапеште, учились в Праге, мужались в советских концлагерях и достигли зрелости на Гданьских верфях. Наш опыт непрерывен, а процесс, в котором мы участвуем – необратим, как необратим процесс развития единого организма».

О каком процессе идет речь? И что это за единый организм?

В. Буковский (которого, конечно, нельзя обвинить в наивности: в конце 50-х годов он стоял у истоков инакомыслия в СССР, провел годы в лагерях и в психиатрических больницах, в декабре 1976 года был выслан из СССР), описывает этот процесс в том же письме словами для нас довольно удивительными. Он не скрывает внешнее поражение советского инакомыслия («Мне трудно судить, насколько наш московский опыт может оказаться вам практически полезен. Конечно, всегда важно знать, что есть кто-то живой в соседней камере, но… »); но одновременно утверждает опыт свободы и достоинства: «В сущности, все, что нам удалось сделать за четверть века отчаянных усилий – это доказать, что и в советских условиях можно одержать моральную победу и оставаться человеком. Прежде всего, конечно, победу над самим собой, ибо, по моему глубокому убеждению, у нас всегда есть свобода выбора, даже в тюрьме, и нет нам оправдания, если мы не хотим ею пользоваться. Это не с этого ли все начинается?»[1].

В Хартии-77 в Чехословакии мы сталкиваемся с тем же сознанием, которое одним из первых сформулировал В. Гавел в  письме к Дубчеку в августе1969 г., в конце Пражской весны: «Чисто нравственное действие, не рассчитанное на непосредственный и видимый политический результат, со временем постепенно может быть оценено как косвенно  политическое». Именно этот принцип, подтверждение «я» и его ответственности («нравственное действие»), является сутью движения, сердцевиной единого организма, о котором говорит Буковский; в эту линию вписываются личность и творчество Вацлава Гавела (1936-2011), диссидента, а после «бархатной революции», политического деятеля и президента Чешской Республики.

1. Тоталитаризм, идеология и ложь

Самое известное произведение В. Гавела, Сила бессильных[2], было написано в октябре 1978 года, за несколько месяцев до ареста автора в связи с движением за права человека, которому он принадлежал. Движение возникло в результате «Пражской весны» и ее подавления, но распространялось в различных областях и, особенно, в интеллектуальных и религиозных кругах как  реакция на нивелирование жизни, когда режим, в условиях экономического улучшения, «стал устранять все то, что минимально отличается, является самостоятельным, оригинальным, независимым и нестандартным»[3]. Инакомыслие в Чехословакии возникает не как политическое движение, а как общественное движение протеста после ареста (в марте 1976 года) и судебного процесса над 27 музыкантами  из группы Plastic People, организовавшими рок-фестиваль.

Подобным образом, за 15 лет до этого, из молодежного чтения стихов на площади Маяковского в Москве вокруг памятника поэту началось движение инакомыслия; здесь тоже обнаруживается скорее нравственный, экзистенциальный интерес, нежели политический: речь идет, в первую очередь, о стихах, посвященных «человеческому манифесту», «человеческому лицу».

Привыкли видеть,
расхаживая
вдоль улиц в свободный час,
лица, жизнью изгаженные,
такие же, как и у вас.
И вдруг,
 
словно грома раскаты
и словно явление Миру Христа,
восстала
растоптанная и распятая
человеческая красота!
[4] 

В этом контексте Сила бессильных ставит вопрос, можно ли человеку что-то изменить, оставить свой след в истории, или, по крайней мере, в окружающей действительности, жестко обусловленной идеологическим фактором.

Идеология – скажем сразу – по мнению Гавела характеризует не только «тоталитарные» режимы, но и так называемые западные «демократии»: первые, как раз, являются просто «выпуклым зеркалом всей современной цивилизации», испорченной «рационализмом», который претендует на «»освобождение» человеческого разума от человека, от его личного опыта, личной совести и ответственности, а значит, от того, с чем в масштабах натурального мира всякая ответственность единственно соотносится, т.е. от ее абсолютного горизонта».

Каковы на самом деле, свойства идеологии?

1. Идеология определяется, в первую очередь, как близорукость разума, понимаемого как мера вещей; как отказ от личного начала в пользу безличной системы, в которой – по впечатляющему образу Гавела, современному человеку «дым из трубы мешает постольку, поскольку чад проникает в его жилище». Она внушает пассивное подчинение «власти, основанной на вездесущей идеологической фикции, которая докажет что угодно, даже не прикасаясь к истине»[5].

2. Она еще является неким множителем зла и насилия, позволяющим совершать их массово, безболезненно и безответственно. Как пишет А. Солженицын: «Такова, к счастью, природа человека, что он должен искать оправдание своим действиям. У Макбета слабы были оправдания – и загрызла его совесть. Идеология! – это она даёт искомое оправдание злодейству и нужную долгую твердость злодею. Та общественная теория, которая помогает ему перед собой и перед другими обелять свои поступки, и слышать не укоры, не проклятья, а хвалы и почет»[6].

3. Гавел подчеркивает также, может быть, самую коварную сторону идеологии, которая может задушить саму природу человека. Можно было бы определить ее как соблазн Великого Инквизитора избавить людей от бремени свободы, но также и как наше повседневное искушение избежать риска личной ответственности. Таким образом, идеология навязывается, заставляя человека, так или иначе, подчинится и потворствовать себе. Идеология «предлагает человеку готовый ответ на любой вопрос, требует не частичного, а полного принятия, глубоко проникая при этом в человеческое существование. В эпоху кризиса метафизических и экзистенциальных ценностей… неприкаянному человеку она предлагает легкодоступное «убежище»: достаточно принять эту идеологию – и все опять становится ясным, жизнь наполняется смыслом, отступают тайна, неясные вопросы, беспокойство и одиночество. Однако за это дешевое «убежище» человеку приходится дорого платить: отречением от собственного разума, совести и ответственности; неизбежным следствием принятия этой идеологии является… отожествление центра власти с центром правды»[7].

4. Если жизнь стремится выразить себя разнообразно, свободно, строить множество форм, то система требует и допускает только серое единообразие, жесткую монолитность. Идеологии поручено сгладить этот разрыв между устремлениями жизни и устремлениями системы, выдавая устремления системы за те, которые способствуют жизни, делают ее настоящей. Идеология строит мир внешности, в котором подлинные потребности жизни отсутствуют: она учитывает человека и его потребности лишь постольку, поскольку это может способствовать реализации устремлений системы.

2. Жизнь в правде

Это то, что касается идеологии. Но что может разорвать этот «мир внешности», построенный идеологией, и которому все, от партийных лидеров до рабочих, так или иначе потворствуют, являясь не только жертвами, но также и соучастниками, с собственной ролью и задачей в машине власти?

Гавел выбирает символического персонажа, не интеллектуала, а «рядового» человека, зеленщика, который в один прекрасный день решил больше не вывешивать в магазине, которым управляет, лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», – один из многих, составляющих панораму мира внешности. Он, как и все, выставлял лозунг много лет: таким образом, независимо от смысла лозунга, который был, вероятно, ему совершенно чужд, он показывал свою лояльность по отношению к миру внешности, приспосабливался к обстоятельствам. Поступая так, он клал свой кирпич в строительство этого мира, становился его полноправным гражданином единственно возможным способом: ложью.

Но в тот день, когда он решает больше не помещать лозунг, наш герой не делает маловажный жест, как может показаться на первый взгляд. Доказательством является то, что этот маленький жест возбуждает против него целую серию «наказаний». «Панорама повседневности», которая, кажется, осталась почти незамеченной, на самом деле имеет решающее значение для стабильности режима.

Что значит этот маленький жест? В чем «преступление» зеленщика с точки зрения системы? Его неповиновение является попыткой жить в правде. Сняв свой кирпич со здания внешности, лжи, наш герой делает неустойчивыми его структуры. «Жизнь во лжи», по сути, упрочивается только при условии собственной универсальности: всякое отступление, всякая попытка жить в правде «отрицают ее как принцип и в целом ставят ее под угрозу». Посему, говорит Гавел, жизнь в правде имеет «значение не только экзистенциальное (возвращает человеку самого себя), гносеологическое (показывает действительность, как она есть), и нравственное (является примером). Помимо всего этого, она имеет и четко выраженное значение – политическое»[8].

Борьба между ложью и правдой (Гавел явно ссылается на текст Солженицына Жить не по лжи, выпущенный в 1974 году после ареста автора) – явление онтологического порядка, потому что она рождается и опирается на саму структуру человеческого существа. Существует на самом деле «подлинное существование», «скрытая сфера истинных устремлений жизни, ее «скрытой открытости» к правде», которое является «невидимым, вездесущим союзником особой, взрывной и непредсказуемой политической власти «жизнь в правде»»[9]. Почему, на самом деле, Солженицын был изгнан из СССР? Гавел отвечает: «Его изгнание было отчаянной попыткой заткнуть этот страшный источник правды – правды, о которой никто не мог предсказать, какие перемены в сознании общества она может вызвать и к каким политическим потрясениям эти перемены могут привести»[10].

Одним словом, за жизнью в правде стоят жизнь, человеческая природа, «чудо-я»: поэтому, когда она проявляется и находит свое выражение в конкретном факте (например, в жесте нашего зеленщика), то действует с огромной «взрывной» силой. Система рушится с фундамента, так как теперь ее манипуляциям препятствуют реальные устремления жизни: человек восстанавливает выражение собственного желания.

В этом – впечатляющий опыт инакомыслия: «С первых же шагов нас приучали видеть окружающий мир не иначе как сквозь розовый флер официальной мифологии… На это были нацелены все институты системы: и школа – от детского сада до вузовской аудитории, и комсомол, и печать, и радио, и «литература социалистического реализма». Все они били в одну точку, а партийный аппарат, КГБ и цензура бдительно следили за тем, чтобы ни один диссонирующий голос не помешал этим дурным усилиям…

Удался ли этот гигантский социальный эксперимент? Отчасти, как мы видели, да. Но только отчасти. Ибо как раз судьба нашего поколения лучше всего показала, что жизнь неистребима и что она хитрее самых, казалось бы, тонких и предусмотрительных расчетов… Выведенное искусственным путем, в лабораторно-чистых условиях сталинских пятилеток, заботливо огражденное  от каких бы то ни было «тлетворных влияний», это поколение не только не станет нерушимой опорой системы, но именно ему суждено будет нанести ей первые ощутимые удары и прежде всего начать разрушение «легенды». В широких масштабах все это будет происходить гораздо позднее, но отдельные ростки живого пробивались через асфальт уже тогда»[11].

Таким образом, главной, даже единственно реальной «оппозицией» тоталитарной системе является «жизнь в правде». Это и есть сила бессильных.

В. Гавел, по случаю вручения ему в 1986 году премии Эразма в Роттердаме, говорил о «благом безумии»[12]. В его перспективе, безумец – это тот, кто, потрясенный неожиданным событием, способен признать, что собственный мир приведен в смятение; причем, вопрос о смысле всего неотделим от личной ответственности, от лично взятого на себя риска, и в конечном итоге от высшей жертвы, жертвы своей жизни. В другом месте Гавел написал, ссылаясь на философа Паточку: «Жизнь, которая не готова саму себя принести в жертву своему смыслу, не стоит быть прожитой… Отсутствие героев, знающих, почему они умирают, – первый шаг к грудам трупов тех, кого забили уже как скот». Лозунг западных пацифистов, «Лучше быть красным, чем мертвым», не раздражает Гавела как проявление капитуляции перед СССР: «Это ужасает меня как выражение отказа западного человека от смысла жизни и его присяга безличной власти как таковой. Этот лозунг в действительности говорит: нет ничего, ради чего стоит пожертвовать жизнью»[13]. Другими словами, если нет ничего, за что стоило бы умереть, то нет и ничего, за что действительно следовало бы жить: смысл открывается только тому, кто ради его обретения готов все поставить под вопрос.

3. «Антиполитическая политика» и солидарность

«Говоря о «жизни в правде», – утверждает Гавел – я, естественно, не имею в виду одни лишь результаты теоретических размышлений… Это может быть любой способ человека или группы людей взбунтоваться против того, что ими манипулируют: от письма интеллигентов до рабочей забастовки, от концерта рок-группы до студенческой демонстрации, от отказа участвовать в комедии выборов через открытое выступление… Если система полностью подавляет жизненные устремления и основана на полной манипуляции всех жизненных проявлений, то всякое свободное жизненное проявление составляет для нее косвенную политическую угрозу, в том числе и такое, которому в условиях другого общества никто не придал бы никакого потенциального, тем более подрывного, политического значения»[14].

Гавел говорил это не после политической победы или президентского избрания, но накануне пятилетнего срока тюрьмы. Его позиция чрезвычайно актуальна сегодня, потому что помогает нам открыть «положительную провокацию» нынешнего кризиса как в России, так и в Италии, рассматривая в нем призыв к поиску внутри себя подлинных духовных ресурсов. Даже малейший опыт жизни в правде открывает все новые перспективы свободы, сознания, достоинства, работает в пользу человека, потому что сообразен с природой человека и помогает его осознанию.

В первые месяцы международной кризисной ситуации Отчет Censis за 2010 год[15] неожиданно обозначил природу кризиса в «упадке желания», проявляющемся во всех аспектах жизни. «В уплощении желания берет начало смятение молодых и цинизм взрослых, и какова альтернатива ввиду всеобщей астении? Волюнтаризм без глотка воздуха и без видимого горизонта, без возможности проявления гениальности и пространства для действия, и морализм в качестве опоры государства как последнего источника стабильности человеческой истории – так толковалось это суждение в католическом листке словами известного итальянского пастыря и богослова Луиджи Джуссани, напоминая также высказывание папы Бенедикта XVI: «Вклад христиан имеет решающее значение, только если разумность веры становится разумностью реальности». В данном контексте верующие призваны «показать, что Христос присутствует до такой степени, что может вновь пробудить человека и, следовательно, все его желание, так что он больше не будет целиком зависеть от стечения обстоятельств. Каким образом? Благодаря присутствию людей, являющих иную человечность во всех сферах общественной жизни: в школах и университетах, в работе и предпринимательстве, в политике и деятельности в общественных организациях. Благодаря людям, которые не чувствуют себя обреченными на разочарование и замешательство, но живут на высоте своих желаний, потому что признают, что ответ на них присутствует. В самом деле, историю меняют те же силы, благодаря которым изменяется сердце человека»[16].

Говоря о ситуации в России, о протестах и демонстрациях последних месяцев, поэт Ольга Седакова написала: «Новизна в том, что впервые за почти столетие те, кто и сам привык считать себя изгоями и меньшинством, заявили открыто: мы жители нашей страны. Мы, нормальные, просвещенные и мирные люди, требующие к себе уважения. Мы и есть лицо страны… Так что я думаю, что значение этой праздничной московской зимы и весны – больше, чем политическое (политических результатов-то как раз и не случилось). Это этический сдвиг, явление новой исторической силы в России»[17]. Появление новой сети солидарности, решение действовать напрямую, брать на себя ответственность делать добрые дела, помогать больным, тушить пожары, собирать  деньги для бедных…  Как мне кажется, такие действия не всегда и не полностью осознаны, но в них само добро действует и расширяет сознание, потому что опирается на природу самого человека.

Впечатляет, как Гавел уже в 1978 году интуитивно осознавал: «Сегодня ни одна из обозримых сегодня альтернативных политических моделей, пусть даже самая привлекательная, в действительности, по всей вероятности, не является тем, что могло бы по-настоящему оживить эту «скрытую сферу», зажечь людей и общество, вызвать реальную политическую активность. В пост-тоталитарной системе поле деятельности потенциальной политики иное: постоянное напряжение между комплексными притязаниями этой системы и устремлениями жизни, то есть первородной потребностью человека жить в согласии с самим собой». «Попытка политической реформы была не причиной пробуждения общества, а его следствием»[18], — продолжает Гавел, обсуждая события в своей стране. Именно этот процесс пробуждения постепенно позволяет человеку войти в действие, открывает ему все новые горизонты той правды, которая – хотя и неосознанно – заключена в изначальном жесте нашего зеленщика.

4. Вызов для христиан

Что-то не сходится в биографиях Вацлава Гавела. «Агностик», «неверующий», «антикоммунист». На самом деле (насколько можно проникнуть в душу человека), я охарактеризовала бы его личность как мучительно религиозную, на пороге веры.

Суть этой религиозности мы видим, например, в письме августа 1980 года, где, утверждая, что «я не совсем христианин и католик», Гавел говорит о Боге как о «горизонте, без которого ничего не имело бы значения, и я сам не мог бы существовать». В другом письме он говорит об отсутствии «той последней капли», которая позволила бы ему признать «личного Бога», хотя он признает в себе «близость к христианскому чувству».

В тюрьме он соблюдает даже некоторые религиозные ритуалы, такие как пост, и под предлогом организации шахматного клуба позволяет священнику служить мессу. Просит также у начальника тюрьмы книгу немецкого богослова профессора Йозефа Ратцингера Введение в христианство.

Нынешний епископ Вацлав Малы одним из первых подписал обращение членов Хартии-77, а позже стал представителем Гражданского форума, руководимого Гавелом; обычно заседания Форума открывались чтением «Отче наш», хотя в начале почти никто из присутствующих не помнил слов молитвы.

Непредвзятый подход Гавела к религиозным вопросам удивляет  само сообщество инакомыслящих, среди которых распространяется слух о его предполагаемом обращении. Но это помогает укрепить осознание того, что христианство является альтернативой коммунистической идеологии.

В пьесах Гавела тоже возникают темы, связанные с ответственностью, с сознанием, с жизнью в правде, с конечными вопросами, волнующими человеческую душу. В одном из первых текстов, Трудно сосредоточиться (1968), кто-то говорит: «С одной стороны, счастье очень неустойчиво, мимолетно, изменчиво, а с другой выглядит как нечто значительно стабильное, потому что человек всегда хочет быть счастливым… То есть, счастье является неким идеалом, к которому человеческая деятельность обращена постоянно, но которого, по сути, человек никогда не сможет полностью достичь. Счастье не то, что дается раз и навсегда, но то, что постоянно теряем и для которого мы должны постоянно бороться… Основной ключ, чтобы раскрыть тайну человека, находится не в мозгу, а в его сердце».

В письмах к жене он возвращается неоднократно к этой теме: жизнь относительно терпимую в этом мире может гарантировать только человеческий ориентир «за пределами» этого мира, человечество, которое было бы готово – в своем «здесь и теперь» – соотносится с бесконечным, абсолютным и вечным. Направленность жизни только на любое «здесь и теперь», пусть и приемлемое, безнадежно превратит это «здесь и теперь» в «заброшенность и отчаяние, и, наконец, окрасит его цветом крови»[19].

Но интересно, что к тем же самым вопросам он часто возвращается в официальных речах, в которых подчеркивает, что недостаточно твердить о важности прав человека в целях создания более справедливого мирового порядка, если мы забываем, где эти права коренятся: «Путь к мирному сосуществованию и творческому сотрудничеству должен начинаться с того, что является предпосылкой всех культур и находится глубоко в сердцах и умах людей больше, чем любая политическая идея, любые антипатии или симпатии; то есть, должен исходить от трансцендентности… В вашей Декларации независимости говорится, что Творец предоставил человеку право на свободу. Кажется, что человек может развивать эту свободу только тогда, когда он не забывает, Кто ее подарил ему»[20].

Нереальность идеологии и путь человека, чтобы вернуться в царство реальности в соответствии с собственной природой: так мы могли бы определить и суть мышления Гавела, и также глубинный толчок событий, которые привели ко внутреннему крушению тоталитарных режимов, или же к движению сознания, которое с трудом, но все-таки развивается в обществе и в Церкви сегодня, несмотря на болезненные попытки им манипулировать.

Мне кажется, что именно эти неуверенные, иногда противоречивые движения полусознательной жажды правды, свободы, достоинства, встречаемые сегодня в обществе, являются вызовом для нашего свидетельства, «временем благополучным» для свидетельства христиан, для свидетельства Церкви. В этом, мне кажется, настоящая, неотложная миссия Церкви сегодня: показать то сокровище, о котором люди жаждут и хранительницей которого она и является, открыть перед современным Ареопагом – если позволите это выражение – имя «неизвестного Бога», имя Того, кто и есть добро.

Гавел говорит, что добро состоит в том, чтобы найти истину своего «я» как части Бытия. Интересно, что от человека светского, по крайней мере не воцерковленного, нам приходит свидетельство об Абсолюте как основе всех возможных уровней человеческого существования. Миланский архиепископ Анджело Скола как бы продолжает и углубляет эти размышления в истолковании рассказа о богатом юноше (Мф 19:16-22). Он подчеркивает «удивительный образ поведения Иисуса», который «сдвигает вопрос: «Один только благ», значит, добро – это личность… чистое соблюдение правил недостаточно, чтобы исполнить обещание, вызванное желанием исполнения». Существует «связь между добром и отношением», поэтому правила недостаточны, нужно «обратиться к источнику добра, к Тому, Кто один только благ». По этой причине, отдав все нищим, «приходи и следуй за мной». «Желание исполнения реализуется в этом признании, открывающем общий, совместный путь. Этот путь – первоначальная форма опыта добра, и антропологическая истина нравственности»[21].

Читать доклад на итальянском


[1] В. Буковский – Збигневу Буяку, «Русская мысль», Париж, 13 сентября 1984, с. 2.

[2] В. Гавел, Сила бессильных, «Русская мысль», Париж, 14 мая – 4 июня 1981.

[3] Об истоках «Хартии-77» рассказывает Вацлав Гавел, «Русская мысль», Париж, 16 января 1987.

[4] Ю. Галансков, Человеческий манифест (1960).

[5] В. Гавел, Политика и совесть, «Русская мысль», Париж, 13 сентября 1984.

[6] А.И. Солженицын, Архипелаг ГУЛАГ. 1918-1956. Опыт художественного исследования, 1-2 // А.И. Солженицын, Соврание сочинений (в 20 т.), т. 5, 1980, с. 172.

[7] В. Гавел, Сила бессильных.

[8] Там же.

[9] Там же.

[10] Там же.

[11] Ю. Буртин, Исповедь шестидесятника, Москва 2003, с. 26

[12] V. Havel, Elogio della follia, in «L’Altra Europa», n. 2, 1987, pp. 27-32. Цит. В С. Малетта, Политика и сознание: Пражская весна сорок лет спустя, «Новая Европа» № 21, 2009, с.

[13] В. Гавел, Политика и совесть, цит.

[14] В. Гавел, Сила бессильных, цит.

[15] Centro Studi Investimenti Sociali (Центр Исследований Общественных Вкладов), основан в1964 г.  Его ежегодный «Отчет о социальной ситуации в стране» считается самым полным и качественным исследованием итальянской действительности.

[16] Листок церковного движения «Comunione e Liberazione» о кризисе, декабрь2010 г.

[17] О. Седакова, О протестах и карнавале, http://www.pravmir.ru/olga-sedakova-o-protestax-i-karnavale/.

[18] В. Гавел, Сила бессильных, цит.

[19] Письмо от 4 сентября 1982.

[20] Речь в Филадельфии, 4 июля 1994.

[21] A. Scola, Buone ragioni per la vita in comune, Milano 2010, p. 25.