«Трудно быть Европой»

«Трудно быть Европой»

Может быть Вы знаете последний фильм Алексея Германа «Трудно быть Богом» по одноимённой книге братьев Стругацких. В мире мрачного деспотизма и невыносимой социальной тесноты, в каком-то лжесредневековом царстве одни тираны сменяют других, черная братия сменяет серую братию. Наблюдатель извне, посланец Земли на эту же землю, дон Румата, тогда вмешивается и пытается покарать злодеев.  Мечом и умом этот новый рыцарь , Кихот в стране добровольных и диких рабов, пытается быть богом.

Погружение во мрак, смрад, пытки, издевательства, казни с одной стороны и улыбки идиотов с другой стороны можно оценить как метафору кровавого хаоса Европы в ХХ-ом веке.

Немецкий историк Эрнст Нольте написал историю Европейской гражданской войны. Он первый историк, кто попытался написать совершенно параллельную историю двух тоталитаризмов. Книга появилась в 1987 и вызвала бурю полемик. Во Франции книга Нольте была опубликована с опозданием на 12 лет. То есть она принадлежит к тем книгам-вехам, которые вызывают у нас нечто похожее на издательскую цензуру. Такова была в свое время судьба «Сталина» Бориса Суварина, для которой вообще автор не нашел издателя во Франции, и пришлось ему искать в Англии. «Спор историков» в Германии разросся вокруг книги Нольте  Der Europaische Burgerkrieg 1917-1945 именно потому, что он разрушал принятые идеи о периодизации Европейской истории, а это было нарушение чего-то даже сакрального…  Суварин коренным образом менял самые понятия о революции в России. Нольте также.

В чем была суть скандала?  В том, что захват власти одной, крайне узкой, но по-военному крайне хорошо организованной партией стал отправным пунктом нового периода европейской истории.

То, что интуитивно чувствовали до этого некоторые философы, как Х. Арендт, или художники, как Василий Гроссман, или свидетели, как Маргарете Бубер Нейман (1901-1989). Последняя была замужем за сыном философа Бубера (оба были коммунисты). Развелась, вышла за Неймана, одного из лидеров Компартии в Германии. После захвата власти Гитлером они бежали в Москву. В 1937 Нейман погиб в сталинской чистке, Маргарете отправили в Гулаг в Караганду. В 1940 Сталин выдал её и других коммунистов, бежавших от Гитлера, именно Гитлеру, то есть Гестапо. Она пять лет была в лагере в Равенсбрюке, там подружилась с Жермен Тильон[1].

Эту Европу мы можем назвать Европу Маргарете Бубера. Или, более поэтически, Европу Зорана Музича. Музич был родом словенец, из словенской деревушки на границе с Италией. Поэтому во время первой мировой войны семья покидает дом (они подданные Австрийской империи).  Юноша Зоран рос как гражданин Югославского королевства, но Италия занимает Далматию и Словению. Он становится итальянцем. Гестапо арестует его в 1944 г. В Триесте он сидит в темном изоляторе, с водой по щиколотку, потом в концлагере Дахау. Почему я привожу пример Зорана Музича?

Музич единственный зек, выживший из концентрационного мира , кто там сумел нарисовать около 200 рисунков умирающих или умерших своих товарищей. Это просто потрясающие «щепки искусства». Эту серию умирающих он назвал «Мы не последние».  Музич был далеким учеником Гойи. А он нам завещает этот немой упрек, крик, угрозу: «Мы не последние». То есть очередь за Вами, резня возобновится. Снова вспыхнет европейская война. Этот рафинированный европеец, уроженец одной из тех промежуточных  «украин» Европы, где сменялись империи и власти, где переплетались языки и культуры, этот восторженный ученик Эль Греко и Гойи, обожатель зимней Венеции и горящих летним солнцем, нагих холмов Умбрии предостерегает нас : «Трудно быть Европой».

Да, трудно! Сколько войн, захватов, культурных грабежей! Какая тяга к единству! А как двусмысленно выглядят моменты, когда Европа, кажется, вот-вот объединится: Карл пятый Габсбург, император Священной Римской империи, Наполеон, император французов, Адольф Гитлер, фюрер, т.е. вождь немецкого народа и канцлер Третьего Рейха, Иосиф Сталин, генсек КПСС с 1924 по свою смерть. На последнем примере приостановимся. Он не только как-то объединил добрую половину Европы: Советский Союз плюс все народные демократии-сателлиты. К этому надо добавить все капиталистические страны, где были мощные компартии, в особенности Италия и Франция. Прекрасно описал эту империю  писатель Василий Аксёнов в своем романе «Московская сага». Если еще прибавить не-европейские коммунистические страны плюс еще не-европейские коммунистические партии , это была наверно первая по существу всемирная империя, она превышала британскую империю во всех отношениях.

Европа, родившаяся из распада Римской империи, еще не освободилась от тоски по империи. Что хорошо выражал поэт Иосиф Бродский, у кого античность, – скорее, римская античность – служит гласным фоном его элегий. Бродский тоскует по пространству. В пьесе «Мрамор» он придумал высочайшую башню над Римом. Внизу царствует сумасшедший Тиберий, наверху два пленника сидят в электронной тюрьме и имеют право менять бюсты классиков, украшающих их келью. Они звонят в квестуру и например, вместо Вергилия получают Горация или Овидия. То есть, европейская цивилизация стала электронной, но все еще тоскует по Риму, то есть,  по единству.

Польско-французский историк Кшиштоф Помян (род. в 1934 г. в Варшаве) даёт нам в общих чертах ту же панораму Европы. Помян показывает нам, как за все 15 столетий своей истории, Европа мучилась и колебалась между тягой к единству и бесконечным раздроблением. Показать на карте, даже электронной, все изменения границ этого чудовищного раздробления попросту невозможно. Остались иногда какие-то реликвии в языке. По левой стороне Роны еще говорят «en empire», «в империи», то есть в священной Римской империи. Или Карруж, городок-сателлит возле Женевы, в женевском кантоне ещё называется «la ville sarde», т. е. сардинский город (королевство Пьемонт-Сардиния). Таких примеров тысячи и тысячи.

Согласно Помяну первая унификация была религиозной: святой Бернард из Сито и весь XII век как бы венчают эту Европу-Христианство, со своими университетами, ирландскими святыми-миссионерами.

Вторая унификация была научной и литературной. Это республика humanitas, новых академий наук, космополитических салонов, это весь XVIII век, в неё входит и Россия, волей своего государя Петра Первого.

Первая Европа погибает от Реформации, вторая от революции. А третья сейчас конструируется. Это Европа Европейского Союза. Однако книга Помяна была опубликована в 1990[2], а многие сейчас скажут, что и третья уже погибает.  Погибает от наплыва не-европейцев и отказа от собственных своих главных компонентов, в особенности от первой Европы, христианской.

Я не разделяю эту точку зрения. Но не учитывать её невозможно. Каждая из предыдущих «Европ» навязывает свою интерпретативную канву. Европа цистерцианцев, Европа якобинцев. Европа масонства, которую Л. Н. Толстой нам даёт чувствовать при встрече Пьера Безухова с масоном Баздеевым.

Третья Европа родилась на развалинах той «гражданской войны», о которой пишет Нольте. Томас Манн в книге «Волшебная гора» инсценирует главный европейский спор в то странное промежуточное время между войнами. Ганс Касторп навещает своего кузена в санатории в Давосе и застревает там 7 лет, он заколдован этими людьми и этими спорами. Налево от него Сеттембрини, человек Просветительства, Прогресса. Направо иезуит Нафта, певец силы. И не только Нафта, но почти большинство еврoпейской интеллигенции тогда тосковала по силе, видела спасение в культе спорта, энергии и мощи государственной. Культ бокса, презрение к парламентаризму, аура итальянского фашизма, аура большевизма, «великого света на Востоке», как озаглавлен один  том французского писателя Жюля Ромэна (из серии «Люди доброй воли»). И возрастающая сила Гитлера, нацистское «обращение» философа Хайдеггера, лихорадочный гитлеризм самого одарённого французского писателя, автора «Путешествия на край ночи», Селина. Селин был врачом в рабочем квартале Парижа, был коммунистом, его роман был переведён на русский и опубликован в советской России в 1934. Сам он посетил страну Советов в 1936. Ну а дальше он стал на сторону Петена, Виши, Германии, сопровождал Петена в Зигмаринген, написал «Безделицы для погрома» и другие совсем бредовые антисемитские, но стилистически завораживающие романы.

Селин отрицал Холокост. По-французски писал о Холокосте выживший молодой еврей Эли Визель («Ночь»), Пауль Целан, Примо Леви или Роберт Антельм. Шварц-Барт пишет «Последний из праведников». Нам остается сочетать, для того, чтобы понять эту разорванную Европу, Селина с Антельмом. И это невозможно, если мы ищем правду исключительно в фактах. Факты не дают сами по себе цели. Нужен горизонт, нужна цель, то есть нечто за  фактами, что и позволяет нам судить. Без трансцендентальности это невозможно. Такой трансцендентальности в нашем пост-модерном мире нет.

«В последнем итоге, наши решения о справедливом и не справедливом зиждутся на нашем выборе о наших товарищах, о тех, с кем мы решаем проводить нашу жизнь», пишет Ханна Арендт. А речь идёт о наших спутниках, будь они мёртвыми или живыми.  Богослов Ханс Ионас возразил Арендт: «Нельзя отрицать, что в глубине нашего существа и наших действий есть желание разделить мир с другими людьми; но мы на самом деле желаем поделить некий мир с некоторыми людьми».  Ионас  таким образом поразительно сужает определение Арендт. Некий мир с некоторыми людьми.

Долгое время Европа была носителем универсализма. Ярким примером тому был Декарт, а потом Кант. Этот универсализм между прочим породил колониализм – об этом пишет Тимоти Снайдер в последней своей книге[3]. Этот универсализм победил в области науки и прикладных искусств. Но он испытал первый крах при всеобщей европейской гражданской войне – универсалисты, как оказалось, не были способны разделить свои цели со всеми остальными. В этой книге американский историк Тимоти Снайдер убедительно показывает, как разные «колониализмы» (французский, английский, немецкий, итальянский) проникли в психею этих конкурирующих «универсализмов» и привили европейцу двойное представление: о человеке-европейце и об Untermensch (немецкий колониализм в Намибии – потрясающий пример). Между прочим английский поэт, любимец Бродского, Уистен Хью Оден, написал, что существование рабов в афинской демократии, доказывало, что работа – дело рабское и навсегда определило неравенство посреди людей.

А вот в связи с новыми кризисами, с появлением «исламского экстремизма» и терроризма мы теперь понимаем, что если  навязали свой универсализм в области техники и науки, то совсем это не удалось в области суждения. Можно судить о добре и о зле совершенно отдельно от остального человечества. Наша Европа приблизительно так себя определяет: демократия, плюрализм политический, равенство мужчин и женщин, право сексуальных меньшинств. Христианство исчезло из этого списка наших целей и ценностей.  А где наша граница – между Черниговом и Воронежем? Люблином и Львовом, Санкт-Петербургом и Турку? Европа не имела, не имеет, и никогда не будет иметь чётких, логичных границ на востоке. А что касается «идеи» Европы ни одна формула не способна решить проблему. Ни «Иерусалим — Афины – Рим» – формула Льва Шестова. Ни «Евразия», формула Николая Трубецкого, Дугина, и нынешней более-менее официальной российской идеологии.

В последнем своём эссе Витторио Страда ставит вопрос: «Россия как граница Европы». В одном эссе о российском Дальнем Востоке, я сам попытался определить эту границу. Там и Европейский музей искусств, и европейский филармонический зал, и родной дом Юлия Борисовича Бриннер (ставшего потом американским актёром Юл Бриннер) их полурусской, полушвейцарской семьи. То есть Европа?  Да, но с малыми неевропейскими народами.  Иркутский писатель Валентин Распутин был нежный и чуткий поэт русского самосознания, тем не менее любил и уважал «малые» сибирские страны. Так что есть целая палитра нюансов в русском национализме. Но всех объединяет, прежде всего, парадоксальное ощущение «осады». От Наполеона до Гитлера, от Майдана, увиденного как результат геополитических расчётов Бжезинского, до последних «санкций». На «Большой шахматной доске» Бжезинского Россия всегда  себя чувствует загнанной в угол…

Страда цитирует Дугина и Бжезинского. Они диаметрально противоположны, но их геополитическая предпосылка одна и та же: кто владеет Чёрным Морем – владеет Европой. Политика как шахматная доска долго преобладала над политикой и служила применением философии. То французская революция опрокидывала все фигуры на этой доске, то Священный Союз приводил её обратно порядок и ставил шахматные фигуры на свои места.  Реми Браг сравнивает Европу до 1789 г. с бильярдом. Шесть шаров – и то один, то другой, падает в лузу. Сегодня на Донбассе оба понятия Европы все ещё существуют и конфликтуют.

«Две национальности» Костомарова – небольшой исторический памфлет, где украинский и петербургский историк противопоставляет Киев-Новгород как народность, вечно тяготеющую к анархии, и Московию как народность, вечно тяготеющую к авторитаризму и к деспотизму. Эта брошюра дает отличный пример бинарного стереотипа. Руссо и Вольтер также контрастно смотрели на Россию. В любой игре есть «закраины», то есть границы, как пишет Владимир Даль в своей статье о бильярде. Но сегодня определить эти «закраины» очень трудно.  Каждый должен по-новому определить себя перед драматической проблемой беженцев из Сирии – то есть определить, к какой Европе он принадлежит.

Европа не может остаться в своих границах и никогда не оставалась. Украина и Россия по многим параметрам принадлежат Европе – к тому же, volens nolens, вплоть до Иркутска и Владивостока (как и до французских Антильских островов). Границы стран, соревновавшихся за господство в Европе, все ещё присутствуют здесь, но скрытым образом, как водяной знак. И это особенно касается остатков русско-советской империи. Ибо осталось в бывших советских республиках много «советских подданных».

Трудно быть Европой. Трудно нам всем быть Европой. Хотя можно легко орать лозунги во все стороны. Я лично помню аресты в Клермон-Ферране, моем родном городе, страх беженцев; помню, как режим Виши уволил моего отца, как потом, при нашей последней колониальной войне, я воевал в Алжире и  видел насилие. В своём письме к Горацию, Иосиф Бродский упоминает pax romana. Потом была и pax napoleonica, и pax sovietica. Сейчас есть pax europaeana, по-моему, совершенно другого типа. Но «Благоволительницы» где-то летают над нами. То есть Эриннии не улетели навсегда. Они ещё есть. И мы должны всегда об этом помнить.

Оригинал: La Nuova Europa


[1]  Жермен Тильон (1987-2008), этнолог и участница Сопротивления, была арестована немецкой полицией в 1942 и отправлена в концлагерь Равенсбрюк. Там она познакомилась с Бубер Нейманн и узнала от ней о советских лагерях. В 2015г. Она была перезахоронена в Пантеон, усыпальницу великих людей Франции.

[2] Krzysztof Pomian, L’Europe et ses nations. Paris: Gallimard, 1990

[3] Timothy Snyder . Black Earth. The Holocaust as History and Warning. New York, 2015