Священство: риск и свидетельство

Священство: риск и свидетельство

Свящ. Владимир Зелинский

Сегодня многим кажется, что возвращаются те старые, добрые, синодальные годы, когда служение у алтаря воспринималось как некая привычная, почетная, непыльная, как говорят,  и даже по-своему выгодная профессия. И мы начинаем понемногу забывать о ее сути. Те, кто вступает в нее, с молодых лет именуются «отцами», ласкательно же, почти интимно – «батюшками». Между тем Господь, Которому батюшки служат, достаточно строго и недвусмысленно говорит : «и отцом себе не называйте никого на земле : ибо один у вас Отец, Который на небесах» (Мф. 23, 9). Иcполняя свои священнические дела, мы пребываем в этом парадоксе, не замечая остроты его, даже не ища оправдания столь явному нарушению слова Божия, нераздумчиво удовлетворяясь устоявшейся традицией. Но не звание «отца», которое, не почитая хищением, мы так бестрепетно носим, наполняет это служение смыслом, но то «стояние во свидетельстве», которое, чуть перефразируя слово ап. Павла, даровал нам Христос (см. Гал.5,1).

Между тем Писание не знает никакого иного священства, кроме ветхозаветного. Закон Моисея повелевал, чтобы священник приносил в жертву овец и козлов ради очищения людей от их прегрешений, падений и неведений, принимая их на себя и смывая жертвенной кровью. «И без пролития крови не бывает прощения, — говорит Послание к евреям (Евр 9,22). Жертва примиряет людей с их Творцом, она приносится всем народом через посредничество установленного священства из колена Левиина. Священник стоит на страже договора, заключенного Богом с Его народом, учит, как исполнять его, та, чтобы непорочно ходить пред Господом, явить святость Его на земле. Приносящий жертвы — посредник между Святым Израиля, у Которого не может быть не только изображения, но даже имени иного, нежели Сущий (Я есмь Тот, или, более точно, как говорят гебраисты, Тот, Кто станет Тем, Кто есть), и повседневной жизнью людей. К Творцу вселенной невозможно приблизиться ни в слове, ни в образе, сами ангельские чины, по видению пророка Исайи, приводимого в чине крещения, «окрест стояще страхом неприступныя Твоея славы покрываются…» Закон, данный на Синае, а затем тысячи раз истолкованный  — лишь отражение неприступной славы Божией. Но он  — как говорит Послание к евреям – имея тень будущих благ, а не самый образ вещей, одними и теми же жертвами, каждый год постоянно приносимыми, никогда не может сделать совершенными приходящих с ними (10,1).

Тень этих чаемых благ падает прежде всего на вершителей и толкователей закона. Она проливает свет на их служение, но также и на них самих, на человеческие их немощи, которых у них часто оказывается больше, чем у людей простых и беститульных. Гнев Бога Израиля не минует его служителей. Горе пастырям, которые губят и разгоняют овец паствы Моей! говорит Господь – читаем у Иеремии (23,1). Священники его оскверняют святыню, попирают закон – слышим от пророка Софонии (3,4). Именно они более всех виновны в осквернении культа хананейскими обычаями, в заражении истинной веры обрывками чужих вер, в противлении Торе, личной корысти, слишком теплохладном рвении. Пророки как вестники Царства Божия прикровенно возвещают здесь о суде грядущего Мессии, ставят священников перед лицом неминуемой славы Его.

Но когда Мессия приходит, священство в прежнем виде его прекращается. Исцеляя прокаженных, Иисус говорит им: пойдите покажитесь священникам (Лк.17,14), но к ним Себя не относит. И коль скоро Он пришел не нарушить закон, но исполнить, то исполняет Он его уже как священник Нового Завета, приносящий в жертву не овец и козлов, но Самого Себя. Свет возвещенного Им Царства ложится на Церковь Христову, закон, исполняясь в крестной смерти Спасителя, упраздняется. Ибо Христос вошел не в рукотворное святилище, по образу истинного устроенное, но в самое небо, чтобы предстать ныне за нас пред лице Божие (Евр.9, 24). И всякий служитель Христа следует за Ним. Он называется священиком, но лишь в силу того, что соучаствует в жертве Христовой, совершаемой под видом приношения хлеба и вина. К этой жертве причастен теперь весь Народ Божий, наделенной — по слову ап Петра — царственным священством (Пет. 5,9). В Новом Завете уже или еще нет священников,  но есть старейшины, которые получают имя пресвитеров, домостроителей тайн Божиих (2Кор 3,6).

Служение домостроитей тайн, сколь бы оно ни было привычным, действительно служение особого рода. Оно целиком обращено к небу, от которого получает вверительные грамоты и облекает их в земные, обрядовые, сакраментальные, исповедальные, жертвенные, душевные, даже просто житейские свидетельства веры. Ибо пока жива, вера свидетельствует о себе. Вера же есть, уповаемых извещение, вещей обличение невидимых, говорит (Евр. 11,1). Я всегда привожу по-славянски это определение из Послания к евреям, ибо здесь, даже независимо от греческого подлинника, хотя и в согласии с ним, в гениальной игре языка высветляется некая тайна связи человека с Богом, обличается неведомая грань ее. Тому, что невидимо и в сущности неопределимо, вера придает лик, зримый образ, четкий смысл. Этот лик, смысл или словесный образ отвечает нашей надежде, извещая ее о том, что она не беспочвенна, что она — не просто томление чего-то жаждущей души, но у нее есть основание (по-гречески – ипостась) и покоится она на вещах невидимых, в которых узнает троичного Бога. И если сказать кратко и по сути в чем заключается служение и призвание священника, то я нахожу его именно в этом – придании видимого лика или образа тому, что мы надеемся, и о чем молитвенным словом, образом, таинством извещает нас упование.

Если ветхозаветный священник предстоял перед образом Мессии грядущего, священник новозаветный весь обращен к образу Мессии уже пришедшего, исторически явленного, живущего в сердце и памяти верных Ему. Священническое служение в глубине его – это не только совершение тех или иных церковных действий, но – свидетельство веры об этой непостижимой, немыслимой тождественности со Христом, Который вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр.13,8). Ибо, в Церкви Христовой, повторим, нет никакого священства самого по себе, каждый служитель алтаря, совершающий Евхаристию, т.е. приносящий бескровную жертву, уподобляется Христу, стоит на месте Его. «Жертва эта обнимает собой всю жизнь  Христа, все Его служение или лучше сказать, она есть Сам Христос. Ибо Христос — совершенная любовь — есть потому и совершенная жертва». (Прот.А.Шмеман, Евхаристия, Таинство Царства). Такой любви священник должен придать видимый литургический «лик», явит свидетельство о Боге, живущем среди людей, спасающем их Своей жертвой.

Но что если он не служит, но лишь пользуется своим служением? «Образ есть неизреченныя Твоея славы, аще и язвы ношу прегрешений», — поет погребальный канон, вкладывая эти слова в уста усопшего. Но в усопшем, предстоящем суду Божию, может узнать себя всякий живущий. Вглядываясь в судьбу умершего, человек в Церкви узнает себя в неизреченности славы Божией, ужасаясь своему падению. Потому что Христос есть и слава и суд. Христианство открыло и провозгласило, что мы и живем и умираем на перекрестке двух свидетельств – неизреченного «образа» и греховных «язв», «… и поле битвы — вспомним Достоевского — сердца людей». Да и Церковь сама – тоже место невидимой брани, ибо там решается судьба прежде всего самих церковников. Они нисколько не защищены пышными облачениями и велеречивыми титулами преподобий, преосвященств, блаженств, святейшеств. Все эти обращения, заимствованные из обихода Царства Божия, должны доносить свет его, но свет бывает горяч. Огонь пришел Я низвести на землю…  (Лк. 12,49) –  говорит Иисус, и тот, кто опален им, получает новое имя.

Библия полна таинственных переименований, которые дает людям Тот, Чье имя не должно было произноситься напрасно. Когда Аврам поверил Богу, и это вменилось ему в праведность, Бог слегка изменил его имя и нарек Авраамом. Когда Иаков до зари боролся с таинственным Пришельцем, Тот дал ему имя Израиль. Савл, встретившися со Христом на пути в Дамаск, получил имя апостола, слова которого дошли до края вселенной. Но всего поразительней переименование Симона, рыбака, ставшего князем апостолов.

Блажен ты, Симон сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли это тебе, но Отец Мой сущий на небесах. И Я говорю тебе, ты – Петр, и на камне сем Я создам Церковь Мою и врата адовы не одолеют ее (Мф.16,18).

Петр выступает здесь как первый из свидетелей того, что открывает ему Отец. События (чудеса, исцеления, воскрешения из мертвых), при которых он присутствовал, слова, которые слышал (никогда человек не говорил так, как этот Человек – Ин.7,46)должны были сойтись воедино, чтобы сложиться в новую реальност. Называя стоящего перед ним Иисуса Сыном Бога Живого, он эту реальность утверждает, выявляет и вступает в нее. Эта особая реальность веры, тех вещей невидимых, которые образуют образует Церковь. И она дает ему новое имя.

И дам ему белый камень, и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает – говорит Апокалипсис (2, 17).

Так и священник получает предназначенный ему белый камешек, и на нем написано, что он отныне – свидетель о Сущем на небесах и только потому — отец. Христос, явивший Сущего, молившийся Авва Отче, приносящий Себя жертву Ему, должен изобразиться теперь во вчерашнем семинаристе. Но священник может лишь тогда называться отцом, когда целиком осознает себя сыном, обретает облик Его, вступает в его жертвенное служение, когда усыновляет себя Творцу, когда ведет к такому усыновлению тех, кто ему доверен. Сын — тайное имя священника, о котором знает, по сути, лишь он сам, когда другие называют его отцом. Ну а что если никакой он не отец? Если сын не изображается в нем, а выходит на свет нечто иное, чужое, самодостаточное, жреческое? Увы, новое имя от Бога, если оно несет в себе никакой правды, становится пародией.  Священник –  отец, свидетель, сын, но лишь постольку, пребывает в сыновстве у Бога Живого, открывающего Сына как Слово и Жертву и удерживается в тайне Духа Святого. Но нет ничего легче, чем ускольнуть от нее, соскользнуть в сторону. Утвердив Симона Петром, Христос, как только Петр стал прекословить ему, тотчас говорит ему: прочь! За Мною, сатана. Ты Мне соблазн, потому что думаешь не о Божьем, но о человеческом (Мф.16,23 — пер. еп. Касиана Безобразова). Камень веры и сатана соседствуют, сосуществуют, оспаривая друг друга. Сан князя апостолов не снимается, но и ни от чего не спасает. Кто из нас священников, помнит, что рядом с живительным словом «отец, у них есть гибельное секретное имя, данном Христом?

«Я уверен, что теперь меня  такое наказание, какого требует тяжесть грехов моих, — говорит св. Иоанн Златоуст еще до своего рукоположения в Шести словах о священстве, какого требует тяжесть грехов моих, а по принятии власти – не двойное и не тройное, но многократное за соблазн многих и за оскорбление Бога, удостоившего меня большей чести».

Наказание, но за что? Ведь не только за какие-то видимые, багряные грехи против писаных заповедей, но и за неисполненное свидетельство, за неверность имени белого камня, за неисполнение договора. Договор же, как Ветхий, так и Новый преследовал одну цель – установление правды Божией на земле, той правды, которое должна служить предверием обетованного небесного Царства. Правда земная запечатлевается образом небесной святости и состоит она в исполнении или совершении жертвенной любви Христовой. Она исполняется в храмовом богослужении, но сакраментальная ее сторона, согласно словам Христа и пророков, неотделима от того, что называется «внехрамовой литургией».

Бог многообразно и многократно говоривший издревле отцам в пророках – говорится в начале Послания к евреям – в последние дни сии говорил нам в Сыне, Которого поставил наследником всего, чрез Которого и веки сотворил (Евр1,1). Эти последние дни длятся и сегодня, Бог продолжает говорить с нами языком новых откровений, обличений, сегодняшних жертв, неожиданных нужд, красот, бедствий, воплей, шепотов, всопоминаний.    Мы окружены облаком свидетелей, и сами – частица его.  Есть свидетельство обрядов и молитв, но есть и свидетельство, которое вырастает из внутреннего закона, действующего в сердце… Наследие Христово не сводится лишь к отправлению культа, как бы ни был он важен и богат и, но ко всему тому, где Слово Божие оставило свое семя и пустило корни. Так орган, который мы называем «совестью» может говорить о том же, что утверждает вера, но пользуется при этом иным языком, взывает к иной правде, иной части единого наследия Христова. Издревле разные правды могли спорить между собой, подобны тому, как пререкались члены первых апостольских общин. «Я Павлов»; «я Апполосов», «я Кифин», «а я Христов» (1 Кор.1,12). Сегодня скажут: я от догматов, я от таинств, от сонма свяиых, от Свете тихий и Святыя славы, я от корпорации духовных отцов, от лампад и свечей, теплящихся перед образами, а я от доброго самарянина, пришедшего на помощь покалеченному бедняге, мимо которого прошли священник и левит, от Лазаря, которого не заметил богач, от справедливости, которую выгнали взашей, от милосердия, о котором забыли, от крика, которому заткнули рот, от духовного поиска, для которого не нашлось «батюшкиных» проникновенных слов.

Наш мир полон споров и перекличек Слова Божия, но едва их переводят на языки человеческих мировоззрений, как они обрастают коростой и перестают слышать друг друга. Многие мировоззренческие побеги, выросшие на библейской почве, наливаются затем ядом, делаются врагами Слова, скрытого в их корнях. Такая вражда может быть услышана и как сигнал бедствия для Церкви, когда она при всех усилиях сохранить верность своим основам, оставляет в небрежении какую-то часть наследия Христа и пророков. И тогда тотчас появляются незаконные и незванные претенденты на него, которые могут объявить себя и ее врагами. Но Господь – пастырь мой, кого нам бояться? Вызовов богоборчества, беспощадных критик, злых пародий? Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, — говорит Нагорная проповедь, но чтобы любить врагов, надо научиться с ними разговаривать. Искусство разговора на равных все еще в забвении у большинства верующих на Земле; индуисты не придут беседовать о вере с буддистами, сунниты и шииты доказывают свою правоту друг другу бомбами, иудеи-ортодоксы не сочтут возможным переубеждать реформатов, наконец православные, называющие себя истинными, не желают знать никого иного за пределами крошечного своего огорода. Все до краев пенятся своими истинами, разве что христиане, которых ругают экуменистами, готовы как-то обсуждать свою веру с внешними и даже выслушивать их.

Верующий имеет свидетельство в себе самом – говорит Иоанн Богослов, и кто может оспорить его и что поколебать? Много раз убеждался на опыте, чем больше выслушивал исповеданий иных вер, иных правд, тем крепче прилеплялся к своей. Даже, когда разговор становился обличением в том значении слова, к которому мы привыкли. И если Христос пришел и для того, чтобы мы стали зрячими, то зрячесть часто открывается через суд. Эта не та зрячесть, которая способна видеть только идеологии, сведенные к лозунгам, под которыми мы выступаем, но и заглянуть в глубину, где под искажениями и наслоениями земных почв, таится свет, который просвещает всякого человека. И со всяким можно разговоривать, обращаясь ко Христу, Который живет в нем. Старое либеральное слово «диалог» можно воцерковить и сделать диалог молитвенным, жизнью в логосе, жизнью во Христе рядом с другими и во имя других. Нет ничего радостнее, чем узнавать Христа  в чужих сердцах, пусть даже ими неузнанного. Это узнавание становится приношением нашей веры.

«Вера — это обращение, радикально новая ориентация человека, который обнаженным стоит перед Богом, становится бедняком, чтобы приобрести многоценную жемчужину и готов потерять душу ради любви ко Христу», — говорит протестант Карл Барт. Но любовь – это не только крылышки наших высоко порхающих слов, вера – не солидный капитал, который охраняют с оружием и видеокамерой, но и доверие к Богу во всем, а также готовность идти по неразведанным следам его. Христиане не имеют монополии на Христа, говорил п.Афинагор, но наделены, добавим мы, долгом свидетельства и первенства в любви. Этот талант, оставленный служителю веры, чреват огромным риском, если остается невостребованным. Ибо все батюшки с их преподобиями, владыки с их преосвященствами могут оказаться на том суде, где будет измерено расстояние между высоким именем и реальным ростом того, кто носит его. И потому священство, если взглянуть на него с точки зрения внутренней логики того свидетельства, которое он несет, одна из самых опасных профессий. Потому что вослед Христу она притязает на посредничество  с Богом, Который есть огнь поядающий.

Часто говорят: для общения с Ним нам не нужно посредников. Церковь легко отменяют во имя «чистого» Всевышнего, не имеющего облика, недоступного восприятию. Все больше людей притязает на «горячую линию» с Ним, которая проходит поверх этих чиновников в рясах, вечно сующихся со своими наставлениями, любителей совать нос в дела, которые их не касаются. Но беспристрастно рассуждая, совсем без посредников обойтись мы не можем. Да, Бог невидим и непостижим, мы все же мыслим о Нем и Его чувствуем и общение с Ним облекаем в понятия. Его существование открывается в буквах и звуках человеческого языка, этого удивительного посредника между Творцом и тварью. Между глубинами Божиими, как говорит ап. Павел и нами, стоящими на земле, находится система орудий вполне земных, с которыми однажды и навсегда не погнушалось соединиться Слово, Которое было в начале у Бога. Оно стало затем таинством, совершаемым человеческими словами, напоило собой молитвы. Укоренилось в общинной памяти, называемой Преданием, вошло в человеческий опыт, обрело человеческое лицо, обращенное к нам. За пределами Слова Божия, какой контакт может быть у нас с Тем, Кто сотворил веки, но не запечатлел себя ни единым знаком? Вера была бы тогда лишь мычанием или мучением души, обреченной на немоту. Бог отдает Себя материи, изваянной в формах Его творений. Таким мы принимаем Его в наш словарь, в нашу мысль, в наш образ действий, воспринимаем Тело Его, которое называем Церковью. Бытие Церкви служит следствием самого радикального вывода, которое вытекает из воплощения. Тайна его остается непостижимой, но при всей непостижимости своей, она являет себя в своей зримости, историчности, телесности и требует для себя работников. В Церкви Бог отваживается на то, чтобы «сойти с небес», отдать Себя грешникам и нередко даже врагам Своим. Но также и человек принимает риск принять Его в его земном существовании, жить и действовать в Нем.

Этот тот риск, о котором говорили, носит имя священства.

В нашем столь конкретном мире священство кажется профессией «безумной», в павловском смысле, потому что держится она на вещах невидимых. Они говорят о том, что 20 веков назад жил на земле человек Иисус, проповедовал Царство Божие, умер как смертный на кресте, воскрес как Бог, восшел на небеса и воссел одесную Небесного Отца. И всякий, кто принимает до конца Его жизнь, смерть, Воскресение должен последовать за Ним, свидетельствовать о Христе, Которого не видим, приоткрывать ворота Царства, о котором мы ничего не знаем, кроме того, о чем извещает нас упование. Дар священства в том и состоит, чтобы жить каждодневным усилием воплощать это свидетельство, вкладывать его в домостроительство тайн и повседневное приношение любви.

Но что если священник никак не соответствует этому доверенному ему таланту? Там, где грех, изобилует благодать, говорит ап.Павел. Верно, увы, и другое. Там, где путь ясен и прям, отец лжи устраивает гололед, чтобы все скользили на нем и падали, разбивая затылки. Риск священства – не прием элоквенции, не риторическая фигура. Тот, кто всецело следует за Богом, чтобы стать видимым Его ликом, Его следом на земле, тенью тени будущих благ, остается в большей степени подвержен и уязвим, потому что огонь, который наполняет его дело, пронизывает его существование, высвечивая и немощь его и мерзость.  И для дьявола нет добычи более аппетитной чем служитель его Врага. Те удары, которые тот не может или не хочет отразить по слабости человеческой, но и порой дьявольской, метят во Христа, наносят раны Господу. Меня не удивляют все эти скандалы и соблазны, с самого начала и по сей день обвивающие кольцами Церковь. Риск был взаимным с самого начала и борьба будет длиться и дальше. Мы можем лишь утверждать, что уже знаем имя Победителя.