Свидетельствовать о славе в век постмодерна. Михаил Плекон. Saints as they really are

Свидетельствовать о славе в век постмодерна. Михаил Плекон. Saints as they really are

Антуан Аржаковский, директор по научным исследованиям Колледжа Бернардинцев, почетный директор Львовского Института экуменических исследований

Кто такой святой? Что такое святость и неразлучная с ней слава? В чем разница между славой святого и славой героя? Современные спортсмены, такие как Майкл Фелпс, или популярные певицы вроде Леди Гаги обладают всемирной славой. Но идет ли здесь речь о той самой «славе, в которую облекутся» 144 000 служителей Божиих из Откровения (Откр. 14:1-5)? Чтобы ответить на эти вопросы, следует обратиться к религиозной социологии, а также к агиологии – научной дисциплине, изучающей в христианском предании различные виды причастности людей к славе Божией.

Последняя книга Михаила Плекона «Saints as they really are. Voices of Holiness in Our Time [Святые как они есть на самом деле. Голоса святости в наше время]»[1] представляет собой, на мой взгляд, наиболее свежее и, вероятно, глубочайшее слово в агиологической науке со времен книги Георгия Федотова (1886-1951)[2] «Святые Древней Руси»  (Paris, Ymca Press, 1931). Говорят, что эта книга Федотова[3], а также его работа «Святой Филипп, митрополит Московский» (1928) положили начало современной науке о православной святости[4].  Впрочем, вторая из названных книг этого русского историка-эмигранта, жившего во Франции, а затем в США, остается столь актуальной, что режиссер Павел Лунгин создал по ее мотивам фильм «Царь» (2009)[5].

Гений Федотова проявился в том, что он создал науку о святости, отказавшись как от сциентизма, так и от магизма. Святость была для него феноменом веры, изменяющим форму в зависимости от места, склада ума и эпохи, а метаисторически основанном на бесконечной любви человека к Богу за то, что Бог его сотворил. Но «духовный» взгляд Федотова был пристрастен. Изучая знаменитую полемику XV в., русский историк-эмигрант резко противопоставил Нила Сорского Иосифу Волоцкому и безоговорочно встал на сторону заволжских старцев против волоколамских строителей. Он считал, что последние, чрезмерно запугивая Страшным судом, в конце концов восторжествовали в умах секуляризованных советских людей. Он хотел расшатать их власть путем возврата к исихастской кроткой духовности. В своем журнале «Новый град», основанном в1931 г., он утверждал, что Ленин, Сталин и Бухарин, создавая Третий Интернационал, всего лишь довели до конца любезную Иосифу Волоцкому апокалиптическую идеологию Третьего Рима.  Он не увидел, что противопоставление этих двух образов понимания славы Божией – созерцательного и общественно вовлеченного – было составной частью определенной парадигмы православия, переживаемого лишь как верное воспоминание. Он не понимал, что и ученики Нила Сорского стояли у истоков некоей культуры безответственности, в которую в конце концов впала немалая часть русской эмиграции 1920-х гг.

Сегодня, по мнению американского православного богослова и социолога Михаила Плекона, эта старинная дихотомия между нестяжателями и теократами, между созерцательной Марией и заботливой Марфой, принадлежит прошлому. Изчезают и другие старинные ложные противопоставления эпохи модерна: противоположности веры и разума, закона и благодати, священного и мирского. Христиане открывают, что хотя и возможно «верить, но не принадлежать», невозможно «жить, но не принадлежать» к той или иной общности. Признание социологом Грейс Дэйви преобладания в Европе «vicarious religion [заместительной религии]», объективированного верования, свидетельствует если не о конце институциональной религии[6], то, во всяком случае, о том факте, что причастность к священному всё менее и менее принадлежит исключительно институциям[7]. Профессор Стэндфордского университета Жан-Пьер Дюпюи считает, что «все мы религиозны, сами того не зная». По его мнению, именно наш отказ от запредельности мешает нам увидеть катастрофы (экологическую, ядерную…) еще в ходе их созревания[8]. Это значительно ускорило конец надуманного противопоставления духовного Востока (избравшего благую часть) цивилизационному Западу (лучше понявшему историчность христианства). А также способствовало становлению новых форм личного свидетельства обмена славой между Богом и людьми.

Следует предвидеть, что эта эволюция представлений о святости определяет новые формы вовлеченности. Как уже показывает британский политический пейзаж, их появление подготовляют новые политические объединения, оформляющие чаяния людей и виды их вовлеченности в общественную деятельность ради мира, правды и справедливости. Они не синие и не красные, а «red tory [красные консерваторы]» или «blue labour [синие лейбористы]»,[9] в целом – лиловые, а это цвет свидетельства по преимуществу. В США это христиане вроде Джима Уоллиса, которые смещают границы и способны объединить на основе общих целей членов Sojourners с членами Focus on the Family[10].

Фактически, не потому ли современный мир уходит из века модерна, из секуляризованного века, что всё более и более способен дать ему имя и определение[11]. Именно сейчас ортодоксия, т. е. наше понятие о правде, резко изменяется. В 1970-х гг. Мишель Фуко, Пьер Адо или Пьер Бурдье показали насильственный характер эпистемных структур нового времени и попытались восстановить ценность доксических систем, состоящих из линий биполярного напряжения и семантических полей[12]. В этот разлом провалились такие современные философы, как Жан-Луи Кретьен или Кэтрин Пиксток. По мнению  британского философа Кэтрин Пиксток, вне семантического поля литургии смысл разрушается. Она заново открыла первенство литургической теории и практики в философии Платона[13]. Она считает, что философия имеет доксологическое призвание. Французский философ Жан-Ив Лакост также полагает, что «у человека есть другие дела, кроме молитвы, но, может быть, смысла этих других дел не ощутить, не отслужив прежде литургии»[14].

Секулярные медиа тоже вспоминают о ценности doxa, мнения, по сравнению с этой абстрактной структурой знаний. Достаточно обратить внимание на рост числа учреждений, занимающихся опросом общественного мнения. Сами религии словно вновь открыли значение тех, кто говорит как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи. Огромная популярность далай-ламы или папы основана на том, что они живут тем, что говорят, и говорят о том, чем живут. Но ценность подлинности широко демократизировалась. Ортодоксия в христианстве теперь означает не только верность норме. Она вновь становится осознанием того, что сама норма зависима от общности, интерактивна, динамична. Мыслители-агностики связывают это с тем фактом, что некоторые феномены обнаруживаются не в порядке спокойной структурной адекватности интуиции и значения, а «благодаря тому, что интуиция безудержно перерастает все понятия и все значения, которые мы хотели бы им приписать»[15].  Христианские же мыслители связывают это с тем фактом, что в откровении Иисуса Христа критерий истины является личностным. Христос – одновременно истина и жизнь, жизнь и истина. «Правая слава (doxa)» вновь становится памятью и славой, истиной и справедливостью.

Это очень рано поняли такие учителя Федотова, как Николай Бердяев (в своей статье1909 г. в «Вехах») и Сергий Булгаков (в первых строках своей книги1932 г. «Православие»). Это, разумеется, повлияло на наше постмодернистское и постконфессиональное представление о «свидетельстве» и, в частности, о христианском свидетельстве истины, т. е. о святости. Заслуга Дидье Ранса, преподавателя Львовского Института экуменических исследований, в том, что он принял всерьез непременно экуменическое измерение свидетельства. Слава Михаила Плекона, также ведущего курс в программе дистанционного обучения, в том, что он понял происходящую ныне эволюцию религиозных и интеллектуальных типов менталитета и на этом основании дал новое определение христианской агиологии.

О. Михаил Плекон, православный священник и преподаватель религии и культуры в нью-йоркском Колледже Варуха, уже написал ряд книг о святости. В 2002 он опубликовал работу Living Icons [«Живые иконы»], в которой раскрыл для читателя личность многих православных христиан, канонизированных, как Серафим Саровский, или неканонизированных, как Сергий Булгаков, мать Мария Скобцова, Лев Жилле, Павел Евдокимов, Григорий Круг, Николай Афанасьев, Александр Шмеман, Иоанн Мейендорф, Александр Мень и показал их иконическое измерение. Заново определив святость как эсхатологический подвиг ежедневной устремленности к Творцу и к ближнему, он в заключение дополнил список лицами, находящимися вне рамок конфессионального православия (Томас Мертон, Дороти Дэй, Шарль де Фуко…)[16].

В книге Hidden Holiness [«Потаенная святость»] M. Плекон продолжил свою портретную галерею святых нового времени, умерших в этом мире (Оскар Ромеро, Симона Вейль, Пол Андерсон…) или поныне здравствующих (Элизабет Бер Зигель, Сара Майлс…), отказавшись от более аргументированного способа отождествлять святость с необычным и чудесным. Американский богослов не то чтобы отрицает это чудесное измерение святости, но он отказывается сводить святость к чуду, превращая порой святых в какие-то неземные существа. Это глубоко православная позиция. Вспомним, что в Новом Завете святыми называются все крещеные, а в литургии Иоанна Златоуста раздается возглас: «Святая святым», т. е. Святые Дары – народу Божию.  Согласно М. Плекону, святость, вопреки распространенному представлению, переживалась ее носителями не как путь мучений и скорбей, а прежде всего как дар, как несказанное сияние, источник мира и радости. Это несказанное сияние, как и благо, бывает совершенно скрытым. Таким образом, задача агиологии «cristal clear [кристально ясна]»: « I want to explore the shapes of a universal and more ordinary, and thus less noticeable or hidden holiness, one founded on the baptismal calling of all to be prophets and priests, witnesses to the Gospel [Я хочу исследовать формы всеобщей и обычнейшей, а стало быть, неприметной или потаенной святости, обретенной в крещальном призыве ко всем быть пророками и священниками, свидетелями Евангелия].»[17].

В своей последней книге, выпущенной в 2012 г.,  как и две предыдущие, издательством Notre Dame University Press, Михаил Плекон  продвинулся еще на шаг в своем понимании современной святости. Он берет за основу главную догадку своего знаменитого предшественника Георгия Федотова о том, что лики святых по меньшей мере столько же говорят о нашей вере, сколько о самих святых. Жития святых, действительно, дошли до нас в литературных жанрах их эпох. Прославляющая и воинствующая Церковь первых веков передала потомству образ первых свидетелей славы Божией начиная с первомученика Стефана. Церковь Киевской Руси открыла в Борисе и Глебе, убитых в 1015 г. братом, образ страстотерпцев, понесших страдания других ради общего блага. Церковь России Нового времени (1650-1917), напротив, являет зрелище глубокого духовного кризиса.  Из 318 святых, исчислявшихся Русской Церковью к 1903 г., только 11 были канонизированы в период с XVII в. до царствования Николая II[18]! Совершенно обратное тому, что происходит с1988 г.: этот период отмечен небывалой волной канонизации, особенно мучеников советского времени. А этот феномен прославления свидетельствует о том, что эпоха имеет славу Божию, и о способах ее действия в мире.

М. Плекон  как религиозный социолог и ученик Петера Бергера призывает людей с университетским образованием, не знающих о феноменах святости, открыть те успехи, которых достигла за двадцать лет религиозная социология.  Она не довольствуется больше «наблюдением» религиозных феноменов на расстоянии. Она разработала целый понятийный аппарат, способный охватить во всей их внутренней динамике самые содержательные феномены божественной запредельности, не теряя при этом должной критичности[19].

М. Плекон – одновременно социолог и богослов. Он умеет обнаруживать сокровища человеческой духовности, в частности, смысл кенозиса, т. е. характерной для святости способности к самоопустошению.  Он знает, что существует тысяча способов выражения и тысяча степеней насыщенности этого кенозиса. Уже в Hidden Holiness святость демократических времен понималась прежде всего как призыв открыть свое «подлинное я», по выражению Томаса Мертона.  Свидетелями такой святости были Мартин Лютер Кинг, Александр Мень, Этти Хиллесум. В книге  Saints as they really are богослов М. Плекон призывает современное христианское сознание принять из модерна лучшее и осудить его как таковой.

Христиане уже с трудом соглашались с евангельской истиной о том, что Дух дышит, где хочет. Как известно, в Евангелии святость не имеет границ. Вера римского сотника или хананеянки сделали глубже и шире божественную славу Самого Иисуса Христа. Сегодня, по мнению М. Плекона, следует прямо посмотреть на убогую действительность многочисленных церковных институций. Очень часто Церкви охлаждают стремление верующих стать святыми, очень часто они разбивают драгоценнейшее благо, дарованное крещеным людям, – их желание жить со Христом в Духе. Это самый тревожный момент книги.

Для того чтобы эта ужасная истина была признана, воспринята и исцелена, Михаил Плекон решился раскрыться, тайно вывести на сцену себя самого, подобно тому как Альфред Хичкок появляется сам в своих фильмах. С огромным волнением показывает он язвы, которыми усеян его собственный духовный и экуменический путь.  Он рассказывает, как в начале 1960-х гг. он, мальчик из украинской греко-католической диаспоры в США, решил поступить в американскую кармелитскую семинарию. Он произнес католический символ веры и стал братом Саймоном.  Но очень скоро его стала тяготить строгость кармелитского устава, духовность, подчеркивавшая исключительно участие в стаданиях Христовых, ни под каким видом не допуская воскресения в дружбе или в творчестве.  В 1971, подавленный жестоким произволом некоторых начальников, он решается покинуть семинарию. Начинается новая дорога, отмеченная приходом в Лютеранскую Церковь и встречей в конце 1990-х гг. с Православной Церковью в Америке.  Спустя много времени М. Плекон сумел преодолеть свои боль и горечь, понимая, что жил он, сам того не зная, в эпоху холодной войны и войны во Вьетнаме, смены поколений, глубоких изменений в представлениях об отношениях между Богом и миром.  Но из своего надолго погребенного кармелитского опыта Михаил Плекон извлек знание о том, что церковные учреждения бывают «ядовитыми» и могут смертельно ударить по живой вере.

Но ошибется тот, кто подумает, будто М. Плекон стремится свести счеты. Он замахивается на куда большее. Он, как его учителя – Сергий Булгаков и Николай Бердяев, стремится показать, что Тело Христово не есть учреждение. В Теле Христовом Бог встречается с человеком, там есть свое место для каждого и для каждой, но все связаны незримыми опознавательными знаками. Знаками, незримыми для невооруженного глаза, но исполненными любви к тем, кто умеет их различить. Поэтому для М. Плекона истинные свидетели славы Божией – это не супергерои, а существа, живущие беспорядочно и греховно, но смиренно признающие в Иисусе Христе своего Спасителя и Господа[20]. Они не посвящают Богу все поступки в жизни, но знают, что Бог близок и готов всё озарить.

Зависают ли они в интернете или готовят пищу, эти люди знают, что евхаристию можно совершать во всём. Для Михаила Плекона Кэтлин Норрис, Патрисия Хэмпл, Дарси Штайнке, Лоурен Уиннер или Диана Батлер Басс – святые эпохи постмодерна[21]. Эти женщины рассказывают о своей депрессии во время болезни близких, о неудачах на службе, о травмах развода. Общее в них то, что они не захотели опускать руки. Все они искали «жизни, которая имела бы смысл»[22]. Таково современное видение креста в небесах. Понимать, что злу не бывает оправдания, а произносимые молитвы бессильны, если они не пережиты сердцем.

Показателен путь историка Дианы Бутлер Басс, пришедшей от методистов к Епископальной Церкви. Особенно интересно и значительно с точки зрения изменения парадигмы в сознании людей проводимое ею исследование новых «умышленных сообществ» в США. Общая черта изученных ею приходов – «открытость Богу и окружающему их миру, при которой перемена – скорее естественное явление, чем угроза»[23].  Отнюдь не отстаивая застывших форм богослужения, не коснея на внеисторических позициях в вере и практике, эти сообщества видят себя, прежде всего, странниками, чья задача – распознать дело Духа. Это исследование и эта исполненная понимания открытость духу дорого далась Диане Батлер Басс. Ей пришлось расстаться с первым мужем, покинуть первую религиозную общину, от нее отвернулись прежние друзья во Христе.  Но ее дорога знаменательна, говорит нам Михаил Плекон. Мы переходим, пишет он, от святости личной, иератической к святости коллективной, общинной[24].

У этой святости есть несколько основных характеристик.  Можно перечислить некоторые из них, проницательно и не без энтузиазма открытые Михаилом Плеконом. Он считает, что если, по Иринею Лионскому, «слава Божия – это человек живой», то эти женщины – радость Господня.  Во времена массового потребительства, айподов и блэкберри святость для них состоит в умении сказать «нет».   Нет – скованности, нет – зависимости, нет – эго-культуре. Эти женщины заново открывают глубокий смысл дня субботнего и библейской практики юбилейных годов. Уметь отдохнуть, расслабиться, раскрепоститься – значит радовать Бога, значит вновь обрести иерархию ценностей, скрытую половодьем дезинформации.

В век постмодерна процессы прославления не будут отмечены средневековой выдумкой – процессом институционным. Слава будет выявляться через уровни сознания и прежде всего на уровне ближних.  О мощи дерева свидетельствуют плоды.  Именно это – единственный евангельский критерий святости. «Иисус говорил, что будет судить по плодам», – напоминает M. Плекон[25]. Церковь всегда умела различить в чудесном божественное, когда чудесное сопровождалось любовью,  бескорыстием, миром, кротостью – плодами Духа.

Именно по этому признаку можно распознать святость и в самом скромном, внешне неприметном жизненном пути (работа Пола Андерсона сборщиком на благотворительные нужды, исследовательская работа Дианы Батлер Басс), и в пути самом озаренном и чудесном (исполненный славы лик Сергия Булгакова, елеоточивая икона общины Суфанье в Дамаскеl). Признание, «рейтинг» придет капиллярным, сетевым путем, неформальным образом, поверх всех конфессиональных барьеров, поверх религиозных верований, поверх всех блужданий и всех преступлений. В том-то и особенность христианской религии, что в ней раскаявшиеся грешники могут сподобиться божественной славы.  Христос на Голгофе обещал раскаявшемуся разбойнику, что тот «ныне же» будет в Его царстве. «Все призваны к святости» , – чеканно формулирует M. Плекон[26].

Важно прожить интерактивно свой жизненный путь. В одиночку не спасаются. Все великие личности нашего времени не стали бы ничем, не будь людей, оставивших на них отпечаток. Андреа Риккарди многим обязан Оливье Клеману. Оливье Клеман воздал честь брату Роже из Тезэ. Жан Ванье также признавал определяющую роль брата Роже в своей жизни[27]. Это называется великой цепью святых в двухтысячелетней истории Церкви.

Итак, современная святость стала демократичной. Это поняли такие богословы парижской школы,  как Николай Афанасьев, на которого ссылается М. Плекон. По мнению Афанасьева, всякий крещеный человек получает царственное, старческое и пророческое священство.  Это же по-своему, применительно к интеллектуалам, осознал Мишель Фуко. Так же как все мы стали интеллектуалами для кого-то другого, все мы стали «святыми для кого-то другого». Все мы знаем кого-нибудь, кто смотрит на нас как на святых.  В каждой семье есть кто-нибудь, кого посылают навестить священника. Фактически, по мнению Плекона, «Бог дает святость каждому из нас»[28]. Этот дар требует от людей определенных усилий. Но эти усилия не покажутся сверхчеловеческими, если понять, что  они связаны с самым обычным и житейским. Подлинное подвижничество состоит не в отказе от такой-то пищи в такой-то период года в память об историческом Христе. Михаил Плекон настаивает на том, что каждый должен обрести богочеловеческую славу в повседневных поступках: «Мы ищем сами себя, ищем смысл во Христе и продолжаем писать благую весть в нашей жизни»[29]. Так, семейная жизнь, если семья воспринимается как малая церковь, предоставляет нескончаемые возможности для самоопустошения. По мнению Павла Евдокимова, которого цитирует М. Плекон, пост может состоять в отказе тратить время на пустяки, загромождающие существование, в преодолении пристрастия к работе и страха потерять финансовое благосостояние.  На уровне прихода радостное подвижничество может состоять просто в организации приема гостя, что и делается во множестве американских приходов, где служение привратника заменено служением старосты («greater»). О. Плекон предлагает также ввести во всеобщее употребление минуты молчания в православном богослужении, а также практику личного свидетельства во время собраний общины.

Святость есть причастность жизни Божией, а стало быть – вечности. Эта истина бесценна. И это одна из причин признать неоценимым жизненный путь и труд Михаила Плекона.

Читать доклад на фрацузском

 


[1] Michael Plekon : Saints as they really are, Voices of Holiness in our Time, Notre Dame, NDUP, 2012.

[2] Георгий Федотов – один из крупнейших русских историков XX в. Родился в Саратове в 1886 г., эмигрировал в 1924 г., после революции. Стал профессором Свято-Сергиевского православного института в Париже. В 1940 г. покидает оккупированный Париж и отправляется на юг Франции. 14 сентября 1941 г. приезжает в Нью-Йорк. Преподает в Йельском университете в Нью-Хэвене. С 1941 г. профессор истории Свято-Владимирской православной     семинарии близ Нью-Йорка, где встречается с Н. Лосским, Г. Флоровским и Н. Арсеньевым. Вместе с Вишняком и М. Карповичем участвует в основании «Нового журнала», пришедшего на смену «Современным анналам». В 1946 г. появляется на английском языке его работа The Russian religious mind [«Русское религиозное сознание»] в 2 тт., Кембридж (Mass.), а в 1948 – A treasury of russian spitituality [«Сокровище русской духовности»] (Нью-Йорк).

[3] В частности, глава 12, «Трагедия русской святости», прочитанная Г. Федотовым в качестве диссертационного реферата в   Свято-Сергиевском  институте 9 ноября1930 г. и опубликованная в журнале «Путь», 1931, n°27, сс. 43-70

[4] A. Arjakovsky, La génération des penseurs religieux de l’émigration russe, Paris, Kiev, 2002 (предполагается публикация в 2013 в издательствах Notre Dame University Press в переводе Ж. Риана и под редакцией М. Плекона и Ж. Жильонса).

[5] По мнению многих критиков, в фильме показаны причины деспотизма современного правительства России, а также зависимость от государства нынешней иерархии Московского патриархата.  Действительно, в русском сознании существует структурная преемственность между приходом личной и мессианской диктатуры в Московском царстве XVI в. как результатом нерешенного конфликта нестяжателей с иосифлянами в XV в. и нынешним возрождением славяно-византийской теократии. Патриарх Кирилл (Гундяев) и президент Путин охотно это признают. Нынешнее возрождение теории «Третьего Рима» отмечено их совместной политикой, направленной на основание новой евразийской империи. На мой взгляд, это тоже следствие конфликта, разделившего в 1990-х гг. православный мир на «реставраторов» и «модернистов».

Cр. A. Arjakovsky, « Les fondements spirituels et intellectuels de l’Etat russe contemporain », En attendant le concile de l’Eglise Orthodoxe. Un itinéraire spirituel et œcuménique, Paris, Cerf, 2011.

[6] Так, напр., Лондонские Олимпийские игры в июле-августе 2012 показали, что всякая общность людей таит свои собственные формы религиозности. Церемонию открытия 27 июля, поставленную Дэнни Бойлом и названную «Isles of wonder [Островами Чудес]», смотрели по телевизору более 4 млрд. человек. Она показала, в частности, преобладание мифа о золотом веке в современной британской религиозности.

[8] Jean-Pierre Dupuy, La marque du sacré, Paris, Carnets Nord, 2008, p. 4.

[10] “Make no mistake: There are still big gaps in theology and politics among those in the group. But rather than politics, we focused on the things we agreed were fundamental moral issues and biblical imperatives. Instead of ideology, we came together because of morality and common sense [Не заблуждайтесь: внутри группы есть еще немалые богословские и политические расхождения. Но наше внимание было сосредоточено не столько на политике, сколько на тех вещах, в которых мы были согласны, как-то нравственные основы и библейские заповеди]”. http://sojo.net/magazine/2012/09/how-change-politics

[11] C. Taylor, A Secular Age,Cambridge,HarvardUniv. Press, 2007.

[12] Charles Grivel, « Esquisse d’une théorie des systèmes doxiques », dans Degrés, 24-25, 1980-1981, d1-d23.

[13] C. Pickstock, After Writing, On the Liturgical Consummation of Philosophy,Oxford, Blackwell, 1998.

[14] Jean-Yves Lacoste, Expérience et absolu, Paris, PUF, 1994, p. 4 de couv.

[15] Jean-Luc Marion, De surcroît, Paris, PUF, 2001.

[16] См. Мою рецензию «La catholicité de l’Orthodoxie. M. Plekon, Living Icons», Bogoslovie, Lviv, 2004.

[17] Introduction de M. Plekon, Hidden Holiness, Notre Dame, NDUP, 2009.

[18] A . Arjakovsky, « Les archétypes de la sainteté », Sang des matyrs, semence d’Eglise, Actes du Colloque, Supplément de la revue EDM, Paris, n°123, 3e trimestre 2004, pp. 50-59

[19] Во Франции следует отметить диссертацию по религиозной социологии Оливье Бобино Dieu change en paroisse, Rennes, Presses Universitaire de Rennes, 2005. Она основана на учебном пособии Люка Болтански (и Лорана Тевено) De la justification. Les économies de la grandeur, Paris, Gallimard, (1987) 1991.

[20] В современном культе супергероев, в этих секуляризированных средневековых бреднях есть что-то демоническое. Известно, что трилогия о Бэтмене завершается побоищем в городе Архэме  в июле2012 г. Вознесение темного рыцаря объединилось, в конце концов, с реальностью.

[21] Я бы назвал еще о. Майкла Перри, римско-католического священника из нью-йоркского многонационального прихода. Буду всегда благодарен ему за то, что он пригласил меня участвовать в мессе в общежитии Дороти Дэй в Бронксе.

[22] M. Plekon, op. cit., p. 186.

[23] Ibid, p. 216.

[24] Ibid, p. 219.

[25] Ibid, p. 227.

[26] Ibid, p. 196.

[28] Ibid, p. 197.

[29] Ibid, p. 222.