Свидетельство православия во время советского террора

Свидетельство православия во время советского террора

Карл Христиан Фельми
(диакон Василий)

1. Свидетельство богослужения

Как известно, в советское время с 1929-го года жизнь церквей и религиозных объединений была сильно ограниченна. По статье 52 советской конституции 1988 г. гражданам СССР была гарантирована «свобода совести, то есть право исповедовать любую религию или не исповедовать никакой, отправлять религиозные культы или вести атеистическую пропаганду». Соответствующее определение есть и в статье 124 конституции СССР 1936 г. Таким образом, официально с 1936 г., а фактически уже с начала тридцатых годов, вся жизнь Русской Православной Церкви ограничивалась совершением богослужений. Правда, такое ограничение православия в России навязывалось Церкви и никаким образом не соответствовало самооценке православия. Тем не менее, Православная Церковь пережила эти ограничения. Она вышла бы из времени угнетения ещё более сильной, если бы право на совершение богослужения, гарантированное конституцией, не нарушалось бы миллионнократно. Таким образом, по крайней мере, до 1987-го г. оставалось крайне рискованным осуществлять право на богослужебную жизнь, гарантированное конституцией. Тем не менее, существовала, правда, многократно ограниченная богослужебная жизнь, так что митрополит Никодим (Ротов. 1929-1978) однажды назвал богослужение, а именно, Божественную Литургию, «нашей крепостью», «бастионом Церкви», который помог Церкви защищать свой состав и обновлять свою духовную жизнь. Прот. Сергий Булгаков писал в своей книге «Философия хозяйства»: «В эпохе упадка догматического самосознания, когда религия всего чаще сводится к этике, лишь украшенной пиэтистическими ‹переживаниями›, особенно важно выдвинуть онтологическую и космологическую[1] сторону христианства».[2] Это написано в 1912 г. С 60-х годов 20-го века искушение к переключению христианства на этику, «лишь украшенную пиэтистическими ‹переживаниями›», значительно росло на Западе. Богослужениями, которые совершала Русская Православная Церковь во время преследований, она ясно указывала на «онтологическую и космологическую сторону христианства» и, в общем и целом, яснее, чем церкви пребывавшего в благосостоянии Запада свидетельствовала о том, что «не о хлебе единем жив будет человек» (Мт 4, 4). Когда я посещал Россию, это все многократно бросалось мне в глаза.

2. Cвидетельство исповедников веры

Извините, что я сейчас начинаю с личных воспоминаний. У меня опыта, связанного с преследованием Церкви в 30-х годах, слава Богу, нет. Но когда в конце моих занятий в университете, я начинал заниматься изучением православия, я слышал об обострении положения Церкви в Советском Союзе при Никите Хрущёве и об относительном смягчении положения во время после Хрущева, но и о том, что положительные изменения не были существенными. В 1970-ом г. я первый раз полетел в Советский Союз. Тем временем я уже окончил и защищал свою диссертацию о «Проповеди в православной России».[3] В самолете, среди пассажиров, бросался в глаза православный священник, которого я год спустя опять видел на Арнольдсхайнских переговорах 1971 года. Это был проф. прот. Ливерий Воронов (1914-1995).[4] Он читал одну из лучших лекций на этой конференции.[5] Так как он был по своему характеру очень добросовестный и скрупулёзный человек, он в последний день конференции выступил против слишком быстрого принятия совместных тезисов. Таким образом, возник его конфликт со священноначалием. Разногласия с главой русской делегации были так серьезны, что стало ясным, что в следующих собеседованиях он больше не сможет принимать участие. Вечером мы были в гостях у видного члена синода Евангелической Церкви в Рейнляндии. Мы сидели в помещении, где наши разговоры вряд ли могли прослушиваться. Тогда отец Ливерий, еще находясь под впечатлением волнений прошедшего дня, открыл мне, что он десять лет находился в советском лагере и рассказал, как он причащался в это время. Ему удалось уговорить сторожа допустить к нему запасные Дары: «Для Вас это только кусок хлеба, а для меня это Небо». Я в это время не спросил, почему отец Ливерий сидел в лагере. Позднее я узнал, что он сотрудничал в Псковской Миссии[6] и поэтому он был осужден на 15 лет лагера по обвинению в коллаборационизме. Фактически это было осуждение за то, что он воспользовался ситуацией для проповеди Евангелия и для восстановления церковной жизни в рамках Псковской Миссии. Всю жизнь о. Ливерий находился под шоком многолетнего заключения в лагере. Это проявилось в том, что он не был в состоянии молчать о преследовании Церкви советскими властями и на прессконференции в  начале 1960-х годов публично заявил, что «атеисты-коммунисты преследовали и преследуют Церковь и что они наши враги».[7] С другой стороны он до конца перестройки опасался открыто выражать свои взгляды из-за страха перед новым арестом и лагерем.[8] Зато он представлял православную догматику на замечательно высоком уровне, что удивительно, ввиду ограниченных возможностей для богословских исследований в советское время. Я очень уважал и любил его как верного свидетеля Христа и св. Православия.

Я не злоупотреблял доверием ко мне и при жизни отца Ливерия никому не рассказывал о разговоре с ним в квартире рейнляндского члена синода. Очевидно, в это время я производил впечатление вызывавшее доверие. Ибо два года спустя после разговора, в котором отец Ливерий принимал участие, состоялись новые переговоры Русской Православной Церкви и Евангеличесвой Церкви в Германии, на этот раз в Загорске, как назывался Сергиев Посад в советское время. Тогда протопресвитер Виталий Боровой (1916-2008) мимоходом в коридоре мне прошептал: «Нам трудно, молитесь о нас». Отец Виталий кстати получил то место работы в Женеве, которое о. Ливерий не получил из-за неосторожной заметки об отношении советских властей к Церкви.

У протопресвитера Виталия Борового была особая способность, говорить о предметах, о которых – собственно говоря – нельзя было говорить в русской церкви того времеин. В одной лекции, которую он читал в Эрлангенском университете в 1977-ом году он так открыто говорил о трудностях нашей Церкви того времени, что слушателям стало жутко. Представлять можно было такую открытость только под условием, что отец Виталий каждый раз говорил и то, что «органам» приятно было слышать. Но если это было так – как я догадываюсь – то это никогда не совершалось за счет и во вред Церкви. Моя предшественница на кафедре, проф. Фэри фон Лилиенфельд, присутствовала, когда отец Виталий в Елоховском Кафедральном соборе в Москве сказал проповедь на Пассию. Стало так тихо, что слышно было, как муха пролетит, потому, что проповедь была очень актуальна. На примере Православной Церкви, страждущей под унией на западных русских территориях, он косвенно говорил о страданиях Церкви под советским режимом. Православный народ в Белоруссии и на Украине «находился под властью католической Польши и претерпевал гонения за свою национальность, за свою веру».[9] В этой ситуации народ обращался к Распятому Христу.[10] Богослужение «Пассии» как бы отвечало на вопрос о смысле страдания. И ответ состоял в страстях, которые Сам Бог воспринимал на Себя, в том что  «Христос разделил страдания людей, и мы, люди, верующие в Него, разделяем свои страдания с Его страданиями. Апостол говорит, ‹Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос› (Гал 2, 19.20). Это всецелое соединение со Христом предполагает участие в страданиях Его, но предполагает и участие в славе Его, предролагает участие в смерти Его, но предполагает и участие в Воскресении Его».[11] Отец Виталий продолжал: «Страдание, по учению Христа, по учению Святой Церкви, ведет к преображению человека, к преображению мира, ведет человека, Церковь по пути славы, к воскресению и бессмертию, к жизни вечной. И только тогда страдание обретает свой смысл и свое назначение, только тогда оно облагораживает, возвышает человека. Только тогда человек находит в себе силу перенести любые муки, любые поношения, любые гонения. Только тогда мы можем сказать вместе с апостолом Павлом: «Кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч? как написано: За Тебя умершвляют нас всякий день, считают нас за овец, обреченных на заклание. Но все сие преодолеваем силою Возлюбившего нас». Ибо никто не может ‹отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем› (Рим 8, 35-37. 39)».[12]

Удивительно, что протопресвитер Виталий Боровой в цитированной части проповеди всего три раза пользовался словом «преследование», правда, два раза в цитатах Свщ. Писания. В дальнейшем течении проповеди он еще несколько раз воспользовался этим термином, опять в цитатах Свщ. Писания. Отношение к условиям настоящего времени стало особенно ясным, когда отец Виталий добавил: «Мы на прошлой неделе праздновали Торжество Православия, несмотря на все стесненные обстоятельства, несмотря на все страдания, которые претерпел Христос и с Ним Церковь Божия на протяжении веков»[13]. «Мы страдаем по образу Господа нашего Иисуса Христа. Мы за грехи наши страдаем. Но вместе с тем мы – носители истины Божией, которая побеждает и победит мир».[14] Когда прибавляются к слову «преследование» еще слова «страдания» и «поношения», тогда становится ясным, как актуальна и рискованна была эта проповедь и как недвyмысленно и в то же самое время осторожно она приводила слушателей к настоящей ситуации Церкви. Слушатели, кажется, чувствовали, что отец Виталий их понимал. По крайней мере, на это указывает их реакция, следуя рассказу моей богословской учительницы Фэри фон Лилиенфельд, которая тогда присутствовала.

Протопресвитер Виталий Боровой не проводи∆л 10 лет в лагере как протоиерей Ливерий Воронов. И тем не менее и он потерпел репрессии, например когда один раз органы увезли всю его частную библиотеку и он не знал, получит ли он книги обратно или нет. Один раз он мне сказал, что он предпочитал бы стать историком Церкви. Но его судьба была, писать речи для епископов, проводить свое время на не всегда интересных экуменических конференциях и предавать всю свою жизнь – под угрозой для здоровья и жизни – в служение свидетельства Христа и св. Православия.

3. Свидетельство православия во время сталинских преследований. Священномученик архиепископ Серафим (Остроумов)

Наконец я хочу сказать несколько слов об одном из многочисленных русских мучеников советского времени, про которого я случайно услышал, когда читал лекции в Смоленской Духовной Семинарии весной 2011 г. и иеромонах Серафим (Амельченков) мне подарил свою книгу о «Смоленской епархии в годы Великой Отечественной войны». Речь идет о Серафиме (Остроумове), архиепископе Смоленском и Дорогобужском. Больше чем, когда я говорил бы об одном из более знаменитых представиетелей иерархии или о мучениках или мученицах такого рода, как например Великой Княгине Елизавете Феодоровне, Вы можете узнать о «буднях» преследований в провинции.

Био-библиография митрополита Мануила (Лемешевского), изданная на моей кафедре, дает – как почти для всех епископов того времени – только скудную информацию о тех годах, в которые архиепископ Серафим жил в условиях сталинских гонений:[15] С 1 ноября 1927 г. он был архиепископом Смоленским и Дорогобужским. С ноября 1936 г. епархией не управлял. Скончался в 1937 году.[16]

О ранних годах архиепископа митр. Мануил может сказать больше: Будущий архиепископ родился 6 ноября 1880 г. в семье псаломщика, в 1904 г. он окончил Московскую Духовную Академию со степенью кандидата богословия. В том же году он принял монашество и был назначен исполняющим должность доцента Московской Духовной Академии по кафедре теории и истории проповедничества. Митр. Мануил особенно отмечает его деятельность в качестве наместника ставропигиального Яблочинского Свято-Оноуфриевского монастыря Холмской епархии. Здесь он «приложил все силы к благоукрашению его и в несколько лет обитель стала неузнаваемой».[17] Тем временем, уже в сане архимандрита, в 1914-ом г. он стал ректором Холмской Духовной Семинарии. В 1916-ом г. он был хиротонисан во епископа. Он возглавлял Холмскую епархию, с 1917-го г. он был епископом Орловским и Севским. В 1924-ом г. он возведен в сан архиепископа.

Прот. Михаил Польский в своей двухтомной книге «Новые мученики Российские» посвящает архиепископу только краткую заметку, из которой мы узнаем, что «он в 1936 г. арестован и изчез бесследно».[18] Чуть ближе к истории мученичества этого иерарха ведет нас заметка в «Церковной истории новейшего времени» Нидеральтайхского архимандрита Иоанна Хризостома [Блашкевича]:

«В Смоленске уже в самом начале волны∆ террора [с 1936 до 1937 г.] был арестован архиеп. Серафим (Остроумов), который по советским обвинениям возглавлял ‹банду контрреволуционеров›. В действительности архиеп. Серафим не был нелояльным к властям. Он был усердным архипастырем и в свою очередь мужественно отвечал за церковные дела. Это было достаточно, чтобы представить его в виде ‹руководителя контрреволюционной банды›».[19]

Иеромонах Серафим (Амельченков), молодой научный деятель из г. Смоленска, для сочинения своей книги  об истории «Смоленской епархии в годы Великой Отечественной войны», которая обращает внимаине и на годы после октябрьского переворота до начала военных действий между гитлеровской Германией и Советским Союзом, работал в Смоленских архивах и открыл, что скрывается за скудными данными цитированной до сих пор литературы:[20] Уже сразу после октябрьской революции Серафима, тогда еще епископа Орловского, несколько раз арестовывали, в третий раз из-за сопротивления против передачи освященных церковных сокровищ. В 1926-ом г. его выслали из Орла и 1-го января 1927 г. он стал архиепископом Смоленским и Дорогобужским. Так как советские власти по принципу «Divide et impera» поддерживали раскольническое движение «обновленцев» и передали им необыкновенно большой Успенский Собор, который является доминантой городского пейзажа, в качестве кафедрального собора использовался другой смоленский храм. Но в 1929-ом г., в начале кампании по закрытию церквей, лишили его епархию и этого храма. Существенно меньшая церковь свв. апостолов Петра и Павла, которая отныне служила кафедральным собором, закрылась в 1936-ом г. Между тем, кстати, и обновленцы потеряли большой Успенский Собор, который отныне до вступления фашистских войск служил Атеистическим музеем, и таким образом сохранился от разрушения. Архиепископ еще был в состоянии продолжать свою пастырскую деятельность в маленьнком храме. Но в 11 ноября 1936-го г. его арестовали.

На первом допросе его обвиняли, что он в контрреволюционных проповедях предсказывал близкую гибель советской власти. На другом допросе его обвиняли, что он склонял верующих защищаться против реквизиции церковных сокровищ. Свидетельница, которая передала эти «антисоветские» высказывания, свидетельствовала в другом показании, что архиепископ будто бы сказал, «что советская власть притесняет православный народ и подвергает гонению православную церковь, духовенство и вообще религию».[21] Он сказал: «Мы веками украшали нашу церковь колоколами и разными ценностями, а советская власть грабит и разрушает наши храмы и притесняет народ, лишая возможности свободно молиться».[22]

Два дня спустя настоятель Всехсвятской церкви подтвердил тенденцию этих свидетельств. Архиеп. Серафим сказал будто бы ему в разговоре в июне 1936 г., «что советская власть подвергает гонению религию и духовенство. Говорил, если духовенство и народ не будут вести борьбу за спасение церкви и родины от притеснений н нападений большевиков, то мы лучшей жизни при советской власти не дождемся. Одновременно указал, что советская власть не вечна и скоро настанет такое время, при котором будет возможно свободно развивать и осуществлять деятельность церкви. По вопросу закрытия церквей и снятия колоколов говорил, что это есть насилие и произвол советской власти».[23] Обвиняли его и в том, что он призывал крестьян не вступать в колхозы.

Обвинения против архиепископа являются особенно подлыми, потому что не было бы удивительным, если бы он действительно сказал то, в чем его обвиняли. Действительно Церковь преследовалась советскими властями, которые с самого начала являлись враждебными к Церкви. Вновь и вновь воздвигаемый единодушный протест священников и мирян был бы в состоянии задержать или, по крайней мере, замедлить мероприятия против Церкви. Не было бы удивительным, если архиепископ призывал бы к защите церквей и их освященных драгоценностей. Протесты в большинстве случаев, но не всегда оставались без последствий. И далее, кто из верующих не надеялся на конец советской власти! И наконец, вскоре стало ясно, что ни одно мероприятие так эффективно не содействовало расцерковлению масс, как коллективизация землехозяйств. Призыв уклоняться от вступления в землехозяйственный коллектив были бы понятны. Тем не менее, архиепископ оспаривал все обвинения. Очевидно, он был достаточно мудрым и сознательным, чтобы не подвергать опасности свою работу чрезмерно неосторожным поведением. О том, что он не врал, свидетельствует тот факт, что свидетели позднее отменили свои высказывания против него, сделанные под давлением. Таким образом, он был реабилитирован еще в советское время.[24] Но для него это было уже слишком поздно. Архиепископу Серафиму «предъявили новое, абсолютно нелепое обвинение в связи с Польшей и Германией и членстве в фашистской организации».[25] Через пять дней, 28 ноября [1937 г.] архиеп. Серафима приговорили к расстрелу. «Приговор был приведен в исполнение 8 декабря 1937 года в 18 часов в Катынском лесу, недалеко от Смоленска».[26]

Таким образом Русская Православная Церковь в годы после октябрьского переворота не только преследовалась самым жестоким образом. Более того, до 80-х годов она должна была отрицать жестокие преследования и таким образом отрекаться от своих мучеников, чтобы каким-то образом сделать возможной церковную жизнь. Прискорбной низшей точкой этого церковного самоотречения цинически наложенного на Церковь является страшная, в 1942-ом году изданная Московской Патриархией книга «Правда о Религии в России»,[27] в которой отрицались просто все гонения на Церковь. В экземпляре моей бывшей кафедры прежний владедец книги вычеркнул слово «Правда» в заглавии книги и замеиил ого словом «Ложь».

Тем не менее, наконец, правда победила. Вместе с многими тысячами мучеников архиепископ Сергий (Остроумов) 17 июля 2001 г. Русской Православной Церковью был причислен «к лику святых и включен в Собор Святых Новомучеников и Исповедников Российских. День его мученической кончины – 25 ноября/ 8 декабря, день мученического свидетельства архиепископа Серафима за Христа и за св. Православие стал днем, в которой Церковь чтит его святую память».[28]

Читать доклад на немецком


[1]     Курзивом в цитате.

[2]     Прот. Серг˙й Булгаковъ, Философ˙я хозайства, часть 1-я. Миръ какъ хозайство, Москва 1912 (переиздание 1971), стр. III.

[3]     Karl Christian Felmy, Predigt im orthodoxen Rußland. Untersuchungen zu Inhalt und Eigenart der russischen Predigt in der zweiten Hälfte des 19. Jahrhunderts, Göttingen 1972.

[4]     Свящ. Сергий Рассказлвский, Протоиерей Ливерий Воронов, в: ЖМП 1996. 1, 57-59; архим. Августин (Никитин), Церковь плененная. Митрополит Никодим (1929-1978) и его эпоха (в воспоминаниях современников), С.-Петербург 2008, 176-180 и чаще.

[5]     Professor Erzpriester Liverij Voronov, Das Dogma der Auferstehung in der Orthodoxie, in: Der auferstandene Christus und das Heil der Welt. Das Kirchberger Gespräch über die Bedeutung der Auferstehung für das Heil der Welt zwischen Vertretern der Evangelischen Kirche in Deutschland und der Russischen Orthodoxen Kirche. Hg. vom Kirchlichen Außenamt der Evangelischen Kirche in Deutschland, Witten 1972, 112-145.

[6]     Eberhard Treulieb, Metropolit Sergij von Riga und die »Orthodoxe Mission in Pleskau«, in: KO 8/ 1965, 55-66.

[7]     Архим. Августин (Никитин) 177.

[8]     Архим. Августин (Никитин) 179.

[9]     Протопревитер Виталий Боровой, Быть свидетелями Христа. Проповеди, Москва 2006, 23.

[10]   Протопревитер Виталий Боровой, Быть свидетелями Христа 24.

[11]   Протопревитер Виталий Боровой, Быть свидетелями Христа 25.

[12]   Прот. Виталий Боровой, Быть свидетелями Христа 25 f.

[13]   Прот. Виталий Боровой, Быть свидетелями Христа 27.

[14]   Прот. Виталий Боровой, Быть свидетелями Христа 27.

[15]   Metropolit Manuil (Lemeševskij), Die russischen orthodoxen Bischöfe von 1892-1965. Bio-Bi­bliographie von Metropolit Manuil (Lemeševskij) bis zur Gegenwart ergänzt von P. Coelestin Patock OSA, Teil VI, Erlangen 1989 (Oikonomia 26), 66-69.

[16]   Metr. Manuil (Lemeševskij) 66.

[17]   Metr. Manuil (Lemeševskij) 66.

[18]   Protopresviterß Mixailß Pol´sk˙j, Novye Muçeniki Ross˙jsk˙e. Vtoroj tomß sobran˙ä mater˙alovß, Jordanville 1957, 127; чуть больше о деятельности архимандрита Серафима в этом монастыре: V.L. Amel´çenkov, Smolenskaä Eparxiä v gody Velikoj Oteçestvennoj vojny, Smolensk 2006. 51.

[19]   Johannes Chrysostomus [Blaškevič], Kirchengeschichte Rußlands der neuesten Zeit, Bd. II. Das Moskauer Patriarchat ohne Patriarchen 1925-1943, Salzburg 1966, 309.

[20]   V.L. Amel´çenkov, Smolenskaä Eparxiä 53 и сл.

[21]   V.L. Amel´çenkov 55.

[22]   V.L. Amel´çenkov 55.

[23]   V.L. Amel´çenkov 55.

[24]   V.L. Amel´çenkov 59.

[25]   V.L. Amel´çenkov 58 и сл.

[26]   V.L. Amel´çenkov 59.

[27]   Москва: Московская Патриархия 1952.

[28]   V.L. Amel´çenkov 59.