Свидетельство Анатолия Ванеева о последних месяцах философа Льва Платоновича Карсавина (по книге А. Ванеева «Два года в Абези»)

Свидетельство Анатолия Ванеева о последних месяцах философа Льва Платоновича Карсавина (по книге А. Ванеева «Два года в Абези»)

Франсуаза Лесур

К понятию «свидетельства» можно подойти с двух разных точек зрения: с «аналитической» и с библейской. Некоторые исторические факты опираются, главным образом, на свидетельствa очевидцев, без которых они, может быть, исчезли бы окончательно. Свидетельство поэтому имеет особую ценность, даже если оно окрашено некоторой субъективностью. Один из таких фактов, характерных для предыдущего века, во многом опирающихся на свидетельства, – концентрационный опыт.

Но понятие свидетельства также имеет также специфическое значение, отсылающее нас к Евангелию: свидетельство – сама основа христианской религии. Тут существенное внимание направлено не столько на исторический факт, сколько на объект свидетельства (личность Христа) и на самого свидетеля. В религиозном контексте свидетельствовать становится поступком (в бахтинском смысле), нравственно и духовно окрашенным. К тому же, по словам Жана Луи Кретьена, в этом контексте свидетельство предполагает какое-то перерождение, или, по крайней мере, духовное развитие и обновление через общение с объектом свидетельства.

Если разделить проблематику свидетельства с одной стороны на проблему исторической достоверности и с другой на передачу определённого знания об одной личности или об одном учении, воспоминания Анатолия Ванеева о последних месяцах философа Карсавина, «Два года в Абези», относятся к обеим сторонам этой проблематики.

Карсавин обычно видится как один из представителей русской религиозной философии. Он родился в 1882 году в Петербурге. Свою творческую жизнь он начал как историк западной религиозности позднего Средневековья. В 1922 он был выслан из России с большой группой выдающихся представителей русской интеллигенции на знаменитом «философском пароходе». Он провёл 4 года в Берлине. В этот период он посвятил свои труды философии истории. В 1925 г. он примкнул к евразийскому движению и провёл примерно год в Париже (центре движения), обрабатывая евразийскую идеологию, предназначенную заменить собой советскую идеологию в неопределённом будущем (Карсавин никогда не сомневался в несостоятельности советского строя).

Но после одного года, проведённого в Париже, его пригласили возглавить кафедру всемирной истории в Литве, в Каунасе. Обосновавшись в Литве, он посвятил себя созданию новой литовской науки (он в совершенстве выучил литовский язык. После войны, когда Литва вошла в состав Советского Союза, он отказался перебраться на запад, несмотря на опасность после высылки 1922 года. Вскоре ему пришлось отказаться от преподавания в университете ; в 1948 арестовали его старшую дочь Ирину, а через год и его самого. Он провёл месяц в Вильнюсской тюрьме, после чего был приговорён к 10 годам лагеря и отправлен в Абезь, за полярный круг.

Это был лагерь для инвалидов. Карсавин страдал туберкулёзом. В Абези он попал в «стационар», где предполагалось минимальное лечение. Несмотря на тяжёлые условия жизни, вокруг него скоро образовался некий круг друзей, слушателей, почитателей его философской системы (некоторые заключённые знали о его прошлой жизни, преклонялись перед его научным авторитетом). Здесь мы имеем очень ценные документальные сведения о лагерной жизни. Каждый лагерь имеет свои особенности. В Абези поражает необыкновенное количество ярких личностей (в умственном плане). Там были не только Карсавин, но и знаменитый искусствовед Пунин (третий муж Анны Ахматовой), еврейский поэт Галкин, иезуит (бывший нунций в Чехословакии) Яворка, и т д. Как известно, вокруг Карсавина собрался определённый круг людей, имевших одни и те же умственные интересы. Чтобы охарактеризовать этот круг, кто-то придумал название «лево-платоническая академия» (114).

Среди его обычных слушателей сразу выделился один молодой человек (ему было 28 лет) – Анатолий Ванеев. По словам Константина Иванова, который его близко знал, у Ванеева была типичная советская молодость, он получил обычное атеистическое образование. Тяжело раненный в ногу на войне, он был демобилизован в 43 г. Несмотря на то, что он получил образование естественно-научного типа, его привлекала литература. При Союзе писателей тогда существовало отделение для начинающих авторов, где ему случилось вести «не слишком осторожные разговоры», после чего он был арестован и выслан в лагерь, сначала в Архангельскую область, а затем, в 1950 г., в Абезь– незадолго до того, как туда попал Карсавин. Он там провёл два года рядом с ним, до смерти Карсавина в июле 1952 г.
Вернувшись в Ленинград в 1955, Ванеев по понятным причинам не мог ничего опубликовать о Карсавине. Даже предать бумаге эти воспоминания было опасно. По словам Константина Иванова, после 1976 года Ванеев тяжело заболел и вынужден был оставить работу (у него обострилось неизлечимое заболевание крови, которое он получил в связи с ранением во время войны). Тогда, под угрозой надвигающейся смерти, он стал вести разговоры на религиозныe темы, где чувствуется влияние Карсавина. Его размышления ходили по рукам в самиздате. Первая большая официальная статья о философе, «Очерк жизни и идей Л. П. Карсавина», была опубликована в 1990 г. (уже после смерти Ванеева, в 1985 г.) Характерно, что в этой статье, написанной до перестройки, про конец жизни Карсавина написано только : «Как многие петербуржцы, Л. П. Карсавин был предрасположен к туберкулёзу. Жизнь на севере способствовала развитию этой болезни…».

Поскольку эти заметки первоначально были в самиздате, ставится вопрос об их окончательной редакции – есть расхождения между «Нашим наследием» (1990) и сборником «Минувшее». К тому же Ванеев воспринял очень много от Карсавина, он полностью усвоил его учение, но в дальнейшем он сам развивал свой строй мыслей, и отличить мысль того и другого становится иногда спорным и субъективным.

По поводу свидетельства Ванеева встают те вопросы, которые всегда возникают при свидетельстве очевидца : например, когда Карсавин был уже при смерти, Ванеев попросил одного православного священника, о. Петра, прийти к нему. Но о. Пётр так и не собрался (Карсавин иронически заметил «На то он и Пётр»). Если поверить версии «Минувшего», у этого священника с самого начала чувствовалась неприязнь ко всем новаторским течениям в русской религиозной мысли, и это объясняет его поведение. Но существует другое объяснение : в личной беседе Юрий Герасимов, тоже бывший абезский заключённый, мне сказал, что в этот день, когда о. Пётр должен был пойти к Карсавину, прибыла большая партия новых заключённых, и он был целый день занят в каптёрке, где было его место работы.

В начале своих воспоминаний Ванеев пишет, что Карсавин приехал в Абезь с определённым количеством заключённых прямо из Ленинграда, что вероятнее всего, но противоречит другим показаниям, согласно которым он сначала провёл некоторое время в другом лагере на Урале.

Эти воспоминания имеют уникальное значение для биографии Карсавина, и прежде всего для его духовной биографии. В лагере Карсавин вернулся в Россию. В какой-то мере можно сказать, что там он осуществил ту мечту «воссоединиться с Россией», о которой он говорил в письме Елене Скржинской — ту мечту, из-за которой он принял участие в евразийском движении, отчасти из-за которой он предпочёл литовский университет Оксфорду и после войны не захотел перебраться на запад.

В лице Ванеева, у Карсавина действительно получилась встреча и «воссоединение» с реальной, советской, Россией. Ванеев олицетворял этот мир настоящей России : он имел типичное советское образование, атеистическое, позитивистского склада и в то же время в его духовной жизни чувствовалось какое-то ожидание — ярко выраженная любознательность, но и определённые религиозные запросы. К тому же он был человеком достаточно независимого склада ума (во многом он напоминает молодого Солженинцына). Пунин как-то отмечал его внутреннюю независимость : он «живёт нормальной жизнью в этом бедламе. Он, как орешек, защищен от внешнего давления крепкой скорлупой, внутри которой растёт сам для себя…»

В Абези Ванеев сначала был на общих работах, но вскоре его заболевание крови дало о себе знать. Он попал в тот стационар, где лежал Карсавин, и оказался в двух шагах от него. И первое, что он услышал от него, — это систематическое изложение мыслей о всеединстве, о жизни личности во времени, о жизни через смерть. С очень выразительной схемой его метафизики круга (которая особенно чётко выражена в Философии истории).
Тут же Шавгенин, сосед Ванеева по стационару, сформулировал тот главный вопрос, который, помимо изложения экзистенциальной системы Карсавина, пронизывет весь текст : «Современная научная образованность вряд ли совместима с религиозностью».

Мысль Карсавина как раз всё время вращается вокруг этого вопроса : какова ситуация религии в современном мире. Столкновение веры с современностью составляет как бы подоплёку всего изложения, тем более, что сам Ванеев как бы олицетворяет это столкновение : в нём самом советское атеистическое мышление встречается с религиозной философией, изложенной Карсавиным.

В первое время Ванеев чувствовал какое-то отчуждение от него, именно из-за религиозной основы его мировоззрения. Стихи Карсавина ему сперва не понравились (они вообще трудно доступны). Но очень быстро его любознательность преодолевает это расстояние. То, что Карсавин – человек другого мира, «мира других привычек» и «мира других понятий», само по себе притягивает к нему, и вообще Ванеев в лагере хватался за любую возможность учиться. К тому же сам Карсавин как человек и как мыслитель имел какое-то особое расположение к общению – во первых как человек : Карсавин умел говорить «нисколько не навязывая себя» ; « …пока он говорил, сдержанно-ласковая полуулыбка на его лице и алмазный отблеск в тёплой черноте глаз как бы снимали расстояние между ним и его собеседником». Во вторых, парадоксально, его метафизика довольно легко доступна, несмотря на её чрезмерную сложность – из-за её экзистенциального значения : «Всё, что говорил Карсавин, для меня было ново, неслыханно, удивляло объёмностью понимания и какой-то неисчерпаемой осмысленной связностью».

Всё изложение показывает, как учение Карсавина входит в духовный опыт Ванеева как бы естественным, непосредственным образом. Самое показательное в этом смысле – тайная эпитафия, написанная Ванеевым после смери Карсавина, которая передаёт в нескольких словах самую суть этого учения : «Лев Платонович Карсавин, историк и религиозный мыслитель… он… говорил и писал о тройственно-едином Боге, который в непостижимости Своей открывает нам Себя, дабы мы чрез Христа познали в Творце рождающего нас Отца. И о том, что Бог, любовью превозмогая себя, с нами и в нас страдает нашими страданиями, дабы мы были в Нем и в единстве Сына Божия обладали полнотой любви и свободы. И о том, что само несовершенство наше и бремя нашей судьбы мы должны опознать как абсолютную цель. Постигая же это, мы уже имеем часть в победе над Смертью через смерть. Прощайте, дорогой учитель. Скорбь разлуки с Вами не вмещается в слова. Но и мы ожидаем свой час в надежде быть там, где скорбь преображена в вечную радость».

Почти со времени первого их личного знакомства, Ванеев просит его сделать ему обзор всемирной философии. На свою просьбу он получает характерный ответ : «зачем лекцию? Давайте побеседуем». И Карсавин ему излагает своё общее представление о развитии философии – на самом деле, излагает свою собственную теорию абсолюта и свою теорию познания (как главные философы подходили к этим вопросам). Нужно подчеркнуть уникальность ситуации : в нормальных условиях жизни, Ванеев, молодой советский парень из средней научной интеллигенции, вряд ли имел бы возможность непосредственно общаться с Карсавиным. Конечно, нет речи о том, чтобы делать апологию лагерей ; нужно только подчеркнуть, что это совершенно особая ситуация, которая выходит за пределы всех мыслимых условий, и снимает обычные социальные преграды. По этому поводу вспоминаются слова Дмитрия Сергеевича Лихачёва о том, что соловецкий лагерь был его «вторым университетом».

Особая восприимчивость Ванеева к неординарному учению Карсавина объясняется тем, что он был своего рода tabula rasa : «Мне…, получившему атеистическое воспитание и неискушённому в вопросах богословия, казалось, что образованность [людей, осведомлённых в вопросах религии] загромождает их ум и мешает увидеть в Карсавине самое главное. Мир их образованности казался мне чем-то школьным, подчинившимся гипнозу стереотипов, чему на стороне Карсавина противостояла свободная от всякого одеревенения живая, индивидуальная и внутри себя несравненно более подлинная религиозная сосредоточенность».

То, что Ванеев прежде всего воспринял от Карсавина (что составляет центр его воспоминаний), это, по словам Константина Иванова, то, что христианская вера «требует мысли – особенно острой перед лицом мира воцарившегося неверия». Таким же образом Карсавин в Абези говорил : «Если вера без дел мертва есть, то вопрос ещё, насколько вера может быть жива без мысли». Из этой потребности дать вере новую основу в современном мире вытекает его призыв к свободной догматической мысли : «Свободная мысль в наше время считается достоянием атеизма, а религиозность считает себя хранительницей невыразимой тайны… Но… для религии было бы гибельным, если она не увидит, что достоянием атеизма является то, что должно принадлежать ей самой».

То, что Ванеев развивает карсавинские идеи «дальше в сторону проблем нашего огрубленного атеистического мировосприятия» (К. Иванов) — было уже задано в учении Карсавина, можно даже сказать, что это сердцевина этого учения. Это вполне понятно, если подумать о том, что он сам внутренне переживал эту проблему неотступности атеизма для современной мысли, опыт Богоотсутствия – совпадения отрицательной мистики и атеизма (ярко выраженного в переписке с о. Веттером, о которой Ванеев не мог знать).

Эта проблема заключена в самом топосе встречи Ванеева с Карсавиным – встречи современного атеизма с религиозной философией, но и встречи двух поколений, двух русских миров. О том, что Карсавин, благодаря Ванееву, «воссоединился с Россией», свидтельствуют его последние слова : «Я был готов к тому, что мне здесь будет плохо. Но Бог дал мне умереть среди родных и близких».

В «Двух годах в Абези» Ванеев не только передаёт главные стороны учения Карсавина и его последние высказывания. Как говорит К. Иванов, он «строит ему памятник». Не только в смысле «тайной эпитафии», которая была зашита в его теле для опознания его могилы (на севере все следы быстро стираются). Но ещё и тем, что он полностью усвоил и развил эти идеи и передал их своим советским слушателям, хотя всё это и происходило в подполье. Если многие слова свидетельствуют о глубокой их личной привязанности, их встреча имеет сугубо надличное содержание и значение.

Читать доклад на французском