Событие Майдана

Событие Майдана

,

Август 2014 года. В Украине идет война. Она началась, говорят нам, на Майдане. Нынешняя российская власть ведет необъявленную войну с Украиной. Поскольку президент России недавно заявил, что целостности России ничто не угрожает, это агрессивная война. Она ведется не за, а против, не только против Украины как государства, а против Майдана, против самого духа Майдана. Стоит подумать, что же это такое, Майдан, каков же этот дух. С чем воюет путинская Россия?

Оставим в стороне монстров телеужастика под названием «информационная война»,  — всех этих «западенцев», «бЕндеровцев», «фошыстов» и прочую нечисть, на скорую руку изготовляемую в кукольных пропагандистских сми-мастерских. Иной раз, правда, и заслушаешься сказаниями наших аэдов, баянов, былинников, историософов, геополитиков о извечной войне северо-запада с юго-востоком, или Рима и Византии, или США вместе с их европейскими марионетками против евразийского мира, подымаемого Россией с колен…  — о войне, вот уже 3000 лет идущей на земле, где Украина  — лишь эпизод.  Возможно, из этой нехитрой мудрости знатоков закулисных сил исторического театра и можно извлечь заманчивые сценарии для масштабных телесериалов, но иной раз стоит отвлечься от экранов и посмотреть в окно.

Конечно, и наше «окно» имеет свою оптику, архитектуру, поэтику, куда ж без них. Мы говорим о событии, и вопрос в том, как текущие события складываются в одно событие, освещающее их неким смыслом.

История состоит из событий. События ее происходят во времени, но определяющие их течение силы, действия, законы, как положено законам, находятся где-то вне времени. События складываются в разные фигуры и существа: общности, традиции, филиации, эволюции…  Эти существа живут во времени и пространстве, как и все, что мы называем природой. Что же, историческое бытие не отличается от природного? Может быть, не случайно метафизики XVII века говорили о «социальной физике», а марксисты об «естественно-историческом процессе»? Нет, мы поспешили с «бытием», речь идет о логике понимания, о теории, о поэтике исторических сказаний, о «дискурсах» и «наррациях». Исторические законы и существа  — фигуры нашего, человеческого понимания. Поскольку мы понимаем, повествуем, постольку охватываем текущее постоянным. Но в само понимание исторического бытия заранее  — и как-то противозаконно  — входит странное пред-усмотрение другого события, события в другом смысле, — не предусматриваемого ни теоретическим умозрением, ни сюжетами привычных повествований, события, похожего на чудо или случайность: оно внезапно, единственно, выходит вон из ряда текущих событий и даже задним числом не выводится из «естественно-исторических законов».

 История состоит из событий, но не таких, которые протекают в ней, а таких, в которых она происходит как история, из которых она истекает, возможно, в новом смысле, где рождается то, чего не было, то есть настоящее будущее. Бывает, в текущем времени повседневности с ее праздниками и войнами, коммерциями и коммуникациями, несчастьями, геройствами и славами происходит вдруг историческое событие. «Встань,  – звучит вдруг голос,  — пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего и иди…». Такое событие не продолжает то, что было до него, но сворачивает все прежде бывшее в точку, словно возвращает к началу времен  — и начинается история. В этих начинаниях историческое время разбивается для потомков на «до» и «после». По меркам своего времени историческое событие может быть даже незаметным, где-нибудь в глухой провинции «при понтийском Пилате» или в занесенном снегом Ульме, где некоего солдата, занимавшегося на постое математикой, посетило озарение — и началось то, что мы называем Modernity или Новое время. Современники могут ничего не заметить, потому что событие это открывает новые смыслы, само создает свет, в котором впервые может быть увидено. Иной раз только поэтический слух примечает, как разбивается «позвоночник века», как «по набережной легендарной приближался не календарный, настоящий ΧΧ век»…

Нет-нет, нам не приходит в голову ставить событие Майдана в один ряд с упомянутыми историческими событиями, да и не о нем речь. Речь о нас  — озабоченных, переживающих, сочувствующих, презирающих, отвергающих, проклинающих, истолковывающих, теоретизирующих. Речь о нас тут. Мы еще не знаем, что, собственно, произошло в Киеве в течение 5 зимних месяцев с 2013 на 2014 гг., на площади Независимости. Мы там не были. Мы питались скудными сведениями, интернет-трансляциями, расспросами друзей и отчетами свидетелей-участников. Мы были отделены от события экраном монитора, мы были зрителями этой трагедии. Но ведь трагический катарсис что-то делает и с зрителями, вовлекая их в происходящее. Мы смутно помним: он очищает наши слепые сочувствия и страхи, он делает их зрячими. Оттуда льется некий свет смысла. Мы хотим попытаться рассказать о том, что нам стало видно в этом свете.

 I. Самоопределение будущим.

Поэтический слух, говорим мы, бывает исторически внимательным и таков же, добавим, родственный поэтическому слух нравственный. Дело идет о судьбе человечности,  — не только о ее сохранении там, где, кажется, все разрушает хрупкую возможность быть человеком, но более о ее понимании, о припоминании самого существа человечности. Ольга Александровна Седакова в краткой заметке «Российское общество в свете Майдана» говорит: «Свет Майдана — это и свет реабилитированной человечности. Российский интеллектуал живет в атмосфере глобальной иронии, глубокого скептицизма и цинизма. Высокие, «пафосные» формы поведения и выражения заведомо не внушают ему доверия. Огромная площадь, которая с воодушевлением поет вместе национальный гимн, читает «Отче наш» — это не вмещается в представления о том, что «актуально» и «современно». Можно встретить реплики, где украинские события описываются как «архаичные» и «несовременные». Еще бы! Актуальное у нас — это злой гротеск и клоунада».

И правда, казалось бы, что кроме саркастической усмешки может вызвать утверждение, будто в черном дыме горящих покрышек, в тучах камней и коктейлей молотова, в стрельбе и драках, в пожарах и захватах административных учреждений… происходит «реабилитация человечности». О, эта «прекрасная дама» российской интеллигенции  — возлюбленная Революция! (из коммента к тексту О.А. Седаковой). Разве мы не знаем, что нет ничего бесчеловечней революции?! Мы знаем, но своих «коктейлей» — сарказма, цинизма, конформизма — мы не боимся, это-де только трезвая опытность и хладнокровный рассудок, а тут инфантильная патетика.

Оставим, впрочем, наших умных критиков в их глубоко эшелонированной отрешенности. Подумаем о пафосе.

Пафос (патос)  — состояние, кажется, пассивное, человек тут одержим, он им страдает,  он пассивная игрушка страсти (желания, эмоции, идеи). Но пафос — это и возмущенное состояние, когда разрушается инерция существования, когда все забытое, стертое, слежавшееся, безразлично свернутое, возможное  — различается, выходит на свет, припоминается и узнается. Трагическая перипетия, житийные «страсти», «скандалы» Достоевского, моменты экзистенциального потрясения (и прояснения), как в «арзамасском ужасе» Толстого,  —  все это события узнавания, откровения, разоблачения, озадачивающей «амехании», то есть  — события предельного самоосознавания. Есть, иными словами, странный пафос, в котором мы пробуждаемся, словно впервые узнаем себя, приходим в себя, восходим в себя, выходя из повседневного самозабвения. Тогда тот патос, в котором мы обитали, как в самом себе, оказывается всего лишь пассивным продуктом обстоятельств.

Киевляне называли происходящее революцией «гiдностi»  — достоинства. «Ноуменальное достоинство» человека (вспомним Канта),  — вот, оказывается, о чем шло дело. Достоинство (arethe, virtus, доблесть, добротность, честь…) — это не абстракция, это то, благодаря чему каждый человек достоин именоваться человеком, годен быть в качестве человека. Таков пафос Майдана.

О каких революциях речь? О каких госпереворотах? Переворот совершил Янукович с помощью Рады, которая простым поднятием рук приняла 18-го января пакет антиконституционных законов. Янукович убежал, а все остались на своих местах, хорош переворот! Конечно, Майдан начался как протест против отказа от ассоциации с ЕС, но продолжился, достиг кульминации и обрел свой собственный пафос  как самодовлеющее событие. Смысл его — достоинство человека. Именно оно, человеческое достоинство, было оскорблено обманом, принятием антиконституционных законов, разгоном и избиением студентов… Оказывается, трезвого кабинетного умничания для понимания этого патетического открытия — недостаточно.

Но разве «достоинство» не пустая моралистика? В мире живут безличные (и часто хорошо вооруженные) силы, международные корпорации, компании, геополитические интересы… О чем мы говорим? Да все о том же, о человеке в существе его человечности. Вот ведь о чем спор. Что же это такое, в конце концов, человеческое достоинство? А как люди узнали себя и друг друга в пафосе Майдана? Что они узнали в себе и в других? Простосебя самих: каждый узнал в себе того, кто выбирает, решает сам,  — даже там, где, казалось бы, за него все уже решено. И вот что важно: все вместе, солидарно, люди сражались не только против воровского режима и не только за какую-то решенную идею (ассоциация ЕС), а за само право самим решать. Самим решать даже не только на политическом поле (например, за честные выборы  — суть первого Майдана), а просто — самим решать свою жизнь, каждому в отдельности. Вот это и есть, на наш взгляд, главный парадокс Майдана: люди сражались сообща, солидарно, но за каждого в его отдельности, за право и возможность быть каждому в своей решающей полноте, что и значит — в своем неотчуждаемом человеческом достоинстве.

Вот это мы и называем самоопределением будущим: возможным, для каждого своим, авторским. Человек в своем свободном существе определен не своей биографией, не тем, что он есть, не обстоятельствами, в которых ему случилось оказаться, а тем, чем он еще только может быть, может сам решить быть. Этим изначальным самоопределением обусловлена серьезность всех последующих определений: национального, конфессионального, гражданского… Говорили — и верно говорили, — что здесь, на Майдане, возможно, впервые рождается украинская нация. Но не упустим: пафос здесь тот, что она рождается тут впервые, это «мы», вместе отвоевавшие свое решающее достоинство, в этом самоопределении становимся — можем стать  – началом украинской нации. Не принадлежность «казацкому роду» делает нас украинцами, напротив, Майдан принимает, признает, включает в сообщество достойных тот «казацкий род», как род свободных.

Мы привыкли понимать нацию как «устойчивую исторически сложившуюся общность людей, объединенных языком, традициями, территорией …» Событие Майдана показало нам другое: не то, что уже «исторически сложилось», объединяет людей, а то, что происходит здесь и сейчас, в чем каждый так или иначе участвует. Или даже так: то, что замысливается сейчас как цель, как некий горизонт, как общая задача. Лозунг «Україна це Європа» — это не констатация, это декларация о намерениях (мы будем европейцами!). «Революція гідності» — это императив, обращенный к самим себе. Не общее прошлое объединяет людей в нацию, а общее будущее. Не рожденные украинцами люди составляют ее, рождавшуюся на Майдане нацию, а люди, в этом событии становящиеся украинцами.

Это событие — рождения нации, осознания себя украинцем — настойчиво требует осмысления. Социальные сети полны попыток такого публичного осмысления.

Вот свидетельство. Наш друг из Харькова — учитель, русскоязычный еврей — пишет:

«Провозглашение Украиной независимости в 1991 году мы восприняли тогда вполне однозначно: как попытку косной украинской партноменклатуры отгородиться от свободной России. Кажется, впервые украинцем (не по крови, конечно, а по гражданству) я осознал себя осенью 2004 года. Не потому что стал испытывать какие-то особые сантименты по поводу украинской истории и культуры: в русской истории не меньше героических (и постыдных) страниц, а русская литература (ща в меня полетят огрызки) пока дала миру гораздо больше, чем украинская. А потому что почувствовал огромное уважение, восхищение людьми, способными так отстаивать свою свободу и человеческое достоинство, и было необыкновенным кайфом осознать свою причастность к такому народу. А потом были зима и весна 2014-го, и мы <…> ходили на одни и те же акции в поддержку Майдана. 9 марта этого года во время десятитысячной демонстрации в Харькове я, числящий себя заядлым либералом и космополитом, фигея от радости, шел по Сумской, размахивая национальным флагом Украины. Такая вот эволюция, малята.

Пишу об этом, потому что, думаю, это довольно типично: так (или – ещё и так) происходило в моем поколении слияние тех, кого называют украиноязычной и русскоязычной интеллигенцией страны. А может, и не типично; может, в истории вообще нет ничего типичного, а есть только индивидуальные и всегда непохожие друг на друга истории отдельных людей <…>»

И вот еще одно признание:

«С 31-го июля я украинка. Отказываясь от российского гражданства, надо пояснить, как сказано в бланке заявления, «краткие мотивы отказа». Некоторые мои друзья тоже спрашивают о мотивах (другие, впрочем, говорят и пишут: «как я тебя понимаю!»). Ну и для себя сформулировать «краткие мотивы» тоже невредно.

Гражданство, говорят словари, это «устойчивая политико-правовая связь» человека с государством. Я всегда была сознательным и убежденным космополитом. Я не чувствовала «устойчивой связи» с государством. Устойчиво связать свободного и разумного человека, казалось мне, может лишь то, что он признает и сознательно выбирает, а государство это я не выбирала, оно зачислило меня в свои граждане (дважды), не спрашивая моего согласия.

Но в конце февраля по мучительному чувству вины и стыда я поняла, что все же есть она, эта устойчивая связь с государством. Она дала о себе знать непреодолимым желанием ее разорвать. Вступление в украинское гражданство для меня было в первую очередь способом избавится от этой связи (отказаться от российского гражданства можно только при наличии другого гражданства или гарантии его получения) <…>

Способом отказаться от российского гражданства главным образом было для меня вступление в гражданство Украины — но, как оказалось, не только.

Патриотизм для меня всегда ассоциировался с поговорками «патриотизм — прибежище негодяя» и «мы тебя научим родину любить». Я никогда не понимала, как можно любить государство и даже страну. С детства и по сей день я любила и люблю Киев, город моего детства — он никогда не был для меня ни украинским, ни русским, ни советским, был просто Городом, единственным, бесконечно любимым, лучшим в мире. Но страна всегда была для меня чем-то абстрактным и имеющим отношение ко мне только в смысле формального гражданства. Зимой, следя за событиями на киевском Майдане, я вдруг увидела: рождается народ, к которому я бы хотела принадлежать! Рождается страна, которую можно любить! Не по праву крови и почвы, не по формальной принадлежности, а по «общему делу». Дело это, борьба участников киевского Майдана зимой и борьба Украины против России весной и летом было для меня борьбой за человеческое достоинство против имперской тирании.

И вот теперь я украинка. Формально я получила гражданство «по территориальному происхождению». Но не происхождение, не кровь и почва (крови украинской во мне нет ни капли), не история, не язык (понимаю и люблю, но говорю с чудовищным акцентом и диким количеством ошибок, и родным моим языком всегда будет русский) связывает меня с народом, к которому я теперь принадлежу, а свободный и сознательный выбор. Думаю я, что эта связь может быть не менее крепкой — так иногда дружба бывает крепче и важнее кровного родства. (Хотя не исключаю, что и на Украине я со временем стану чувствовать себя отщепенкой.)»

«В свете Майдана» смотрит на российское общество  Ольга Седакова — она находит, что это общество выглядит позорно. Но и украинское общество тоже смотрит на себя «в свете Майдана». Событие Майдана осветило его, открыло некий горизонт, показало людям самих себя — и тех, которыми они привыкли быть, и тех, какими они хотят и могут стать. В этом резком свете иначе видят многие украинцы (в том числе) и свои собственные самые простые и привычные жесты.

Вот пара свидетельств из ФБ:

«Только что позвонил старый друг и попросил за деньги сделать расчётку за первый курс по программированию знакомой знакомой его мамы. Сижу и думаю, насколько это будет этично после прошедшей зимы».

«Сегодня я впервые заплатил штраф. Нарушил ПДД, когда остановили, рука привычно потянулась к кошельку. И вдруг подумал: ты стоял на Майдане, погибли люди — для того ли, чтобы мы жили как прежде? Протянул вместо купюры права, сказал: выписывайте штраф, если можно, пожалуйста, побыстрее. Молоденький сержант посмотрел на меня очень внимательно, сказал: быстро оформлю. Мне показалось, что он понял. Когда принес квитанцию, мы еще раз переглянулись и пожали друг другу руки.»

Всматриваясь в событие Майдана, точнее сказать, — в тот свет, что просвечивал сквозь пламя и черный дым горящих покрышек, О. Седакова говорит о преодолении страха. Страх гибели, избиений, ареста, страх перед профессиональными «беркутами» и нанятыми «титушками»… Но еще и другой страх был преодолен каждым участником события Майдана: страх свободы. Страх быть суверенным, политически ответственным гражданином, виновником чрезвычайного положения, объявляемого моим собственным поступком. Но ведь это революция, в ужасе отшатываемся мы, ведь выход за рамки закона ведет к разгулу всяческой безответственности (мы охотно позволяем только власти быть сверх или вне закона, только с ее стороны допускаем разгул безответственности). Да, это риск, да, пожалуй, и опасная революция. Свобода и безопасность обратно пропорциональны. Но смутный замысел этой революции, не сформулированный в политической программе, а впервые уясняющийся в самом событии, радикально отличен от привычного. На баррикадах Майдана люди распознали (скажем осторожней: могли распознать) в себе и в соратниках суверенных политических субъектов, способных учредить государство полномочных сограждан там, где коррумпированная власть хотела иметь только верноподданных. Отнюдь не случайно все время майданского стояния и сражения остро чувствовалось отсутствие лидеров, организаторов, координаторов… Майдан был принципиально устроен не вертикально, а горизонтально. Событие Майдана, его пафос прямо противоположен тому, который мы привычно связываем с «революцией» — это совместное действие возможных суверенных сограждан, а не классово (или расово, или как-то иначе) близких, не «капель», сливающихся в мистике «класса», «нации», «народа»  (именно такое слияние требует харизматического фюрера). Изначальное признание друг в друге суверенных сограждан, — вот дух (и свет) солидарности, в которой нашли себя люди далеко за баррикадами Майдана, за стенами Киева и за пределами Украины. Вдумываясь в этот едва обозначившийся замысел, всматриваясь в далекий, застланный дымом горизонт, в свет, мерцающий, как свеча на ветру, — рискнем назвать это существо дела: уважение к индивидуальному человеческому лицу как первичное условие доброкачественности всякого человеческого сообщества. Сражение шло — и идет — не с коррумпированной бюрократией, а с коррумпирующим мифом монолитного общества. Сообщество Майдана на деле противостояло тоталитарному сознанию, тоталитарной утопии, которая на разные лады передается формулой: «Один народ, одно царство, один вождь!» Сообщество Майдана — зримое и незримое — противоборствует тоталитарной идее. Его солидарность не «солидна», не «монолитна». Оно не стирает, не поглощает человека родом, роком, властью своей общности или намертво схваченной идентичности — архаичной, футуристичной, национальной, ментальной, государственной… Оно конституируется как собрание персональных инициаторов, личных первоисточников еще только возможного видения, слышания, воображения, политического, социального, метафизического мышления. Не роковая идентичность, а способность разойтись с самим собой, допущение другого, внимание-уважение (кантовская Achtung) к другому, — вот пафос, в котором узнавали (могли узнать) друг друга люди на баррикадах Майдана.

Новая — возможная — Украина может строить себя из этой идеи, из этой возможности будущего, но, может, конечно, и рухнуть в прошлое, отыскивая — и оправдывая — себя в «киевской Руси», «казацком роде», в традициях коренного украинства, в славных победах и древних героях, среди которых уже не различить отдельные человеческие лица.

 II. Майдан Европа.

Часто можно было услышать: на Майдане рождается украинская нация. А также — в противоборстве российской агрессии рождается украинская армия. Но схожи ли эти рождения («объединимся, сплотимся!..»; как часто приходилось слышать: «спасибо Путину — он объединил страну») — или радикально различны? Подобает ли нации — цивилизации, культуре  — строиться по типу армии?

«Душу й тіло ми положим за нашу свободу, / І покажем, що ми, браття, козацького роду». Весь вопрос в том,свобода ли — ежечасное дело каждого в отдельности — образует этот род или, напротив, заботливая принадлежность роду (фольклор, ритуалы, одежда…), даром снабжает каждого званием свободного. Когда завоевывают свободу, не столько отвоевывают (восстанавливают, укрепляют) бывшую идентичность, сколько добывают свое будущее: себя, еще не бывшего, возможного, не давным-давно данного, а только могущего быть тем, кого еще не было.

Самозабвенному конструированию своей идентичности из всегда уже бывшего, которое будто бы надо только припомнить, — иначе говоря, из мифа, наспех сочиняемого сейчас, — противоборствует — уже внутри сообщества Майдана — другое стремление, выражаемое формулой «Україна це Європа». С этого ведь все началось. Янукович под нажимом Москвы отказался подписывать готовый уже протокол об ассоциации Украины с ЕС. Люди вышли протестовать против этого и месяцы отстаивали свой протест, пока власть не перешла к репрессиям.

Февральские сражения шли уже не под флагами ЕС, а под национальными флагами Украины. Все события развертывались как мистериальное действо, сопровождавшееся непрерывным аккомпанементом сцены: гимн Украины, молитвы, духоподъемные речи, чтения поэтов, песни, снова гимн, молитвы, речи… Каждый выступающий начинал речь восклицанием «Слава Украине!» и слышал отзыв тысяч голосов: «Героям слава!».

В этом хоре едва слышались голоса о Европе и голос самой Европы (Б.-А. Леви: «Это здесь, на Майдане, бьется сердце Европы!»; Ж.Нива, —замечает О. Седакова, — писал о Майдане как о возможности нового дыхания для Европы…).

Итак, «Слава Украине! Слава нации! Героям слава!» и (или?) «Україна це Європа»?

Майдан показал нам в новом свете и Европу — ту Европу, которой хочет стать Украина. Ведь не только об экономической ассоциации идет речь.

Дух Европы — это разомкнутость к будущему, возможному, другому. Европейская культура культивирует человека незавершенного, человека-в-поисках-самого-себя. Понимание человека как заданной задачи наполняет смыслом европейские идеи свободы и достоинства отдельного человека. В этом отношении «образ и подобие Божие» говорит о том же, о чем «достоинство» Пико делла Мирандолы или «совершеннолетие» кантовского просвещения («отважься думать!»). Эти вариации личного самосознания европейского человека, оспаривая и раскрывая друг друга,  имеют в виду что-то одно: понимание человека как радикально само-определяющегося существа, никогда не завершаемого, всегда еще возможного, будущего.

Смысловая открытость европейского человека требует и соответствующего устройство общества, открытого к переустройству. Отсюда — готовность к изменению, изобретению себя,  – иначе говоря, то самое само-определение будущим, а не прошлым. Напротив, навязываемый сверху «пафос» нынешнего российского общества — «Россия не Европа»: противопоставление мистически закрытого, традиционалистского «русского мира» всему человечеству; архаизация сознания, растворение личного сознания в коллективном бессознательном; насилие внешних «духовных» и совсем не духовных скреп (формальный обряд, полицейский порядок); полное подчинение человека государству, а институтов государства авторитарной корпорации. Словом, Азия (тоже, конечно, мифологичная)

Что же такое Европа? Какой она нации, какого рода? Что такое европейская идентичность? Франция это Европа. Германия, Италия, Греция… — Европа. То есть что? Ведь не пространство же общего обитания и даже не полит-экономический Союз.

В страшные ночные часы 19-го февраля со сцены Майдана то и дело звучала молитва «Отче наш». Но разве Европа это только христианство? Нет, это общее межконфессиональное «место», где христианство (само внутри себя весьма различное) общается (может общаться) с другими конфессиями. И снова — нет: это «место» внеконфессиональное, где религиозность разного толка общается с внерелигиозным сознанием тоже разного толка. Европа религиозна, секулярна, постсекулярна… мистична, рациональна, классична, романтична… Афины и Иерусалим, Рим и Византия, Римская империя немецкой нации, города-республики —  Венеция, Флоренция, Ганза, Париж…, — это живые существа, культурные периферии и центры, столицы исторической Европы.  Европа как целое, как исторический субъект, сюжет, «дух», — это не политическая история народов и национальных государств, — это прежде всего европейская культура: политическая, правовая, социальнаямысль, пронизывающая и связующая воюющие государства; философская, богословская, историческая, критическая мысль, пронизывающая и связующая конфессиональные разнотолки, различные мировоззрения, теоретические системы, доктрины; artes liberales — словесность, искусства, музыка, где античность живет рядом со средневековьем, ренессансом, модерном, постмодерном. Возникнув как средиземноморская цивилизация, Европа остается среди-земной, а история ее культуры складывается как периодический ренессанс, она, можно сказать, среди-временна. Европейская культура — не автохтонна, она обитает на границах, во встречах, переводах, взаимоистолкованиях разных языков, традиций, понятий, разумений. Ионийское побережье Малой Азии, Александрия, Антиохия, Рим, Византия, Кордова исламского халифата… — все это перекрестки, встречи, коммуникации, взаимопроникновения и новые различения, образующие внутреннюю историю особого культурного существа, именуемого Европой. Парадокс культурного «существа» Европы в том, что это существо-общение, живая агора ойкумены, всемирно-исторический форум разных автохтонных культурных существ. Особенность европейской культуры в том, что она не особая культура среди других, а площадь — майдан — возможного общения культур. То же самое можно сказать об эпохах культурной истории Европы: они сообщены друг другу. Собственно, только это внутреннее общение Европы с самой собой во всей ее истории можно назвать европейской культурой. Общение, а не обобщение.

Когда мы читаем в преамбуле к проекту Конституции Европейского союза  – «Drawing inspiration from the cultural, religious and humanist inheritance of Europe…», — трудно понять, что же это за наследие. Какая культура, какая религия, что за «гуманизм» имеются в виду? Некие universal values могут, конечно, служить цивилизационной основой общежития, но — подсказывает обычная логика — их содержание тем более пусто, чем шире и разнородней обобщаемое множество. Обобщение смысла европейских культур пусто, потому что Европа — это культура общения разных миров, разнородных традиций, эпохальных культур, их внутренняя сообщенность друг другу: отрицание, преодоление, спор, возрождение, диалог.

Словом, Европой именуется такой способ исторического бытия человека , который  не связан ни этнически, ни национально, ни политически, ни ментально, ни конфессионально. Способ, который со-общает людей друг другу, а не сплачивает их в надиндивидуальное целое. Здесь могут происходить эпохальные разрывы, конфессиональные расколы, политические размежевания, войны, но есть то, в чем сообщены друг другу эти разнородные — этнически, национально, ментально, конфессионально — миры. То, что образует средиземноморскую Европу, что сообщает ее с северо-германской, что сообщает западную и восточную, старый и новый свет, — это культура как форма внутреннего самоотстранения, открытия другого в себе, допущения другого как своего другого.

Европейская культура это культура общения — речи и мысли. Что сделало толпу греческих племен единым родом эллинов, — спрашивает греческий ритор Исократ — и отвечает: «Слово «эллин»  означает теперь не столько общность рода, сколько образ мысли, и указывает скорее на наше воспитание и образованность, чем на общее с нами происхождение». Вряд ли можно проще и точнее указать то самое, что отличает не только «эллинов» от «варваров», но и европейскую культуру — а лучше сказать, европейскую черту любой культуры — от культур, устроенных иначе, культивирующих человека по-иному — стоит только вместо «эллин» сказать «европеец» и заменить обидное слово «варвары» его смыслом: те, для кого мир человека не лишен, конечно, «логоса» и мышления, но не основан на них. Свободная мысль и публичное обсуждение, — таковы корни европейского «рода». Как слово «эллины», так и слово «европейцы» означает не общность рода, не естественную (или исторически сложившуюся) общность происхождения — местожительства, обычаев (не «кровь и почву», иными словами), — не этническую или конфессиональную традицию, а — умение разомкнуть свою замкнутую ментальность и роковую идентичность, чтобы услышать другого. Речь не просто об уважении к соседям и не о пресловутой политкорректности. Речь об открытии другого в самом себе как собственной возможности, как моего собственного Ты. Только тогда возможен разговор с другим  —  иноязычным, иноментальным, инославным, разговор, рассуждение, размышление – в общем открытом незавершимом поиске человеком самого себя, своего блага, своего Бога.

Статья опубликована в «Синем диване», №19.