Роман Кофман. Пасторальная симфония, или Как я жил при немцах

Роман Кофман. Пасторальная симфония, или Как я жил при немцах

Две вещи следует сделать прежде, чем начать читать «Пасторальную симфонию»: ознакомиться с биографией дирижёра Романа Кофмана (намного проще тогда будет следить за сюжетными линиями) и послушать (кому впервые, кому привычно)бетховенскую Симфонию №6. Последнее – непременно.

Без музыки не обойтись, если пишет дирижер. И не просто потому, что, описывая людей, он делит их натеноры и альты. Само строение текста музыкально, созвучно. У книги своя внутренняя мелодия. Кажется, автор мог бы записать её нотами. Но не записал, потому – читаем повесть.

В произведениях, вошедших в книгу, Кофманизображает разные пласты времени и показывает, как несовершенно привычное нам отделение прошлого от будущего, настоящего от надуманного. Он будто существует вне времени. Точно так же, как вне времени существует музыка.

В повести «Как я жил при немцах» показаны два среза, два временных пласта музыкальной Германии. Их объединяет Пасторальная симфония, которую играют и музыканты-смертники перед отправкой в Аушвиц, и Бетховенский оркестр в начале ХХІ века. Объединяет их также знаменитый «немецкий порядок», который проявляется как в построении пленных евреев, так и в отказе кондуктора принять квитанцию о покупке билета вместо самого билета.Объединяет их несоответствие немецкого идеализма и «славянской души».

А еще странным образом Германию времён Второй Мировой и Германию сегодняшнюю объединяет внутренний разрыв, углубляющийся в сознание автора. Германия, по словам Кофмана, – «земля, которая родила убийц моего безоружного близорукого деда и моей сухонькой бабки». И та же Германия – «трижды благословенный край», ведь, в отличие от Украины и России политикиздесь на велосипеде ездят вечером на концерты симфонического оркестра и интересуются здоровьем музыкантов.

Музыка – протест против войны, борьба с несправедливостью и утверждение человечности в нечеловеческих условиях. Дирижер концлагерного оркестра говорит 15-летнему скрипачу Яцеку: «Мы играем не для того, чтобы нас отпустили. Мы играем, чтобы чувствовать себя людьми, Яцек. Понимаешь? Они думают, что мы уже мертвы. Или еще живы, но уже превратились в животных. Но мы – люди». И эти люди, обреченные стать дымом, играют в свои последние минуты Шестую симфонию, находя в ней глоток свободы.

А спустя 50 летКофман объясняет немецкому журналисту, почему его оркестр всюду играет именно это произведение Бетховена (а не самую известную Девятую): «Всё дело в том, что Девятая обращена к людям, а в Шестой мы общаемся с природой. Но природа больше людей; мы – крошечные и не самые привлекательные её частички, и все наши рефлексы, метания и философствования – ничто по сравнению с молчанием или голосами природы».