Рецензия на книгу Елены Стяжкиной "Мовою Бога"

Рецензия на книгу Елены Стяжкиной «Мовою Бога»

Я  давно привыкла к чтению 2-3 книг одновременно. Одна для души, вторая — для  работы, третья — для метро  или самолета, четвертая, пятая.. Каждая занимает отведенное ей место и  ждет своїй очереди. Время, когда я открывала  книгу и уже не могла выпуститьееиз рук, когда читала весь день, забросив  домашние дела,  читала ночью с фонариком под одеялом,  ушло безвозвратно. Что искала в книгах?  То же, что и все. Кем быть? Как быть? Быть или не быть?

Долго надеялась найти ту главную, которая ответит на все вопросы. Пока не нашла.

***

Повесть Елены Стяжкиной «На  языке Бога» читается на одном дыхании от начала до  последней строчки. Неотложные дела оказываются не такими уж обязательными, телефонне звонки — неслышными, компьютер замолкает.

***

Донецк – фантомная боль Елены Стяжкиной.  Не отпускает. Как в свое время Витебск не отпустил Шагала. До последнего своего дня великий парижанин выписывал из себя свій Витебск.

Ностальгии свойственно редактировать  прошлое, вспоминаются   розы, а  не шипы. Немногим удается увидеть на расстоянии реальное, не газетно-телевизионное  настоящее, осознать  глубину   беды.. Почти два года назад  «город тысячи роз» превратился в  оккупированную территорию.   Уехать в другие места оказалось намного проще, чем расстаться с городом.

«У нас нет земли, на которую надо вернуться, но есть та, на которую еще можно прийти»

***

Повесть — притча, диалог двух героев. Абсолютно  точно, хлестко выписанная реальность,  где быт перерастает в бытие. В Эдеме  есть место и льву, и  шакалу, и обезьяне и  змею. И для  «тысячи роз» есть место.  И для «кормильца всея страны».  Без порожняка.

Дима и Инвия Ревазов. Первые  портреты — глазами друг друга. Каждый портрет в рамке, за пределами  которой не образ,- судьба,  множество разных судеб, которые небесный куратор  зачем-то свел  на  п’ятачка грешной земли..

Начало повести — день рождения Димы. На столе — салат из рыбных консервов, плавающий  в луже жира. Лужа становится все больше, покрывается пленкой.  Вроде бы и еда, а прикоснуться противно. Не нравится — не ешь. Можно вообще не обратить  внимания, не заметить.    Уродство,  вызывающее тошноту, затягивает как воронка цунами,  оставляет зарубку  в памяти.

(Вы помните, как начинается роман Юрия Олеши  «Зависть»? «По утрам он поет в туалете». Все. Есть образ, есть ствол.  Дальше — только   ветки, которые отрастают от этого ствола)

«После рыбного салата  Дима  стал  частью ревазовской жизни».

Дима, глазами Ревазова,  штриховой портрет:  трогательный, непосредственный,  опасный, жестокий.  Жестокость в Диминой истории пока  что и не просматривается. Но Ревазов-  из породы гонимых,  из тех, у кого интуиция  отфильтрована кровью, кожей, спинным мозгом. Опасность ощущается на глаз, на нюх.

А у  Димы и фамилии- то нет. Не важно. Нет корня, нет  ствола.  Только   листья, которые  осенію опадут, исчезнут зимой, а летом, может быть, снова появятся. Или не появятся, если иссушит дерево жара или  мороз погубит. О смерти листьев заплачет лиш маленькая девочка,  дочь Ревазова. Взрослые редко плачут.

Дима говорит  правду или о правде:  «Мой папа украл.., моя сестра – дура,  муж купил ей диплом».

Дима  говорит,  Ревазов  чувствует.  У Ревазова – чутье, у  Димы — чуйка, Чутье дается от природы, как шестое чувство,  чуйка вырабатывается, как механизм выживания. Чутье подсказывает Ревазову поиск решений.  Чуйка обучает Диму быть «хорошим».  Проклинать, ненавидеть, держать « нос по ветру», выныривая  «в совершенно невероятных кителях и погонах». Чуйка  ни  разу не подсказала Диме мисль заняться собственным бизнесом.

Чуйке  необходимо  право  на исключительность: «Не такой, как все …никто меня не понимает. А я  умный ..Я смогу .. Я в бедности не буду ..И она .. (Танька- стерва желанная , жизнь правильная ..)  меня полюбит. Я же хороший».

***

Вас  тошнит от  рибного салата? Рано сдрейфили.. Это прелюдия. (Пре-людия.. А люди — потом?)

***

«Дима — ты дома, тебе все можно», говорит одна из героинь.  Дима — дома. А Ревазов?

«Глазами Димы Ревазо вбыл старым, успешным миллионщиком. Отцом, самцом.. Евреем». С приличной мамой и любящей «танькой».  Не важно, что не старый, не миллионщик,  что  не еврей, а ассириец. Что  до образцового самца  не дотягивает  килограммами и сантиметрами. Важно другое,  чего «хороший» Дима  в слова  сложить не может, но ощущает, как нетто чужеродное, непонятное, притягивающее. «Дорога, по которой шел в мир ассирийский народ, была крепкой, широкой, мощеной древними теплыми камнями. И идти по ней было сладко, и хотілось идти, потому, что дороги не знают усталости, а только длятся и длятся».

— «Я могу читать Библию в подлиннике». На языке Бога».

 Все мы кременами что-нибудь как-то  почитываем. Прочитать —   не  прожить.

***

Дальше — триллер. Ревазов,  лежащий на полу , связанный бельевой веревкой,  Дима стоит над ним с наведенням пистолетом. Жизнь — смерть. Смерть, пришла на  дом, смерть «не для боли,  а для унижения». Диалог, начатый задолго до описываемого момента. Разговор прерывается, возобновляется, снова прерывается из-за своей, казалось бы совершенной бесполезности, бесперспективности,  разновекторности.. Один выстрел- и конец разговору.   Ревазову – время  подводить  итоги,  Диме -звездный час.

***

 -« Мы тебя выследили.

-А я и не прятался…

-А надо прятаться! Надо прятаться».

Чуйка подсказывает: надо прятаться, чтобы чужие не увидели, не вспомнили  проклятый  рыбный салат, чтобы  право «быть  хорошим» ни у кого не вызывало сомнений. Надо прятаться.

«- Мы тебя казним! Убьем!  В концлагере сгноим! На провода кинем.

 — … Понимаешь ли ты это, рожа жидовская

Жидовская — не своя, чужая, нездешняя, непонятная, а потому еще болем ненавистная.  Дима, «хороший»,   у себя дома,  ему   все можно.  Сейчас, с  пистолетом в руке, можно  все высказать  мерзкому «хачу». Пусть расплатится   за свою удачу, за память  ассирийских камней,  за деда, за любовь  женщины. Вот он — триумф!

 К позорному столбу и расстрел

 Или  к кресту — на смерть.  Дело техники.

***

«Я могу читать Библию в подлиннике». На языке Бога».

Память   Ревазова  много   длиннее  памяти города — полукровки.  Его народ не забыл   время, «корда деньгами были ракушки и шкуры зверей ..и когда все это превращалось в тлен». И он точно знает точки сбора, куда нужно бежать  в случае опасности. Его история,  от теплых ассирийских камней до  расстрельных НКВДешных списков,  до ДНРровских подвалов, впечатана  в  гены.. «Ничто не было последней каплей и все было ею»

Нужно сохранить род, сохранить  себя, рассказать обо всем  своїм детям, чтобы они рас сказали своим.  Нужно бежать из   Содома. Этот город обречен.       — «Я не поеду. Я живу  тут всю жизнь».

«Вся жизнь» переплетает между собой множество   сюжетов.   Случайная знакомая,  дешевая проститутка  счастлива, от того, что развозит еду и лекарства ослабевшим старикам. Соседка без имени (просто «путин прийди») поддерживает   Ревазова в  самую тяжелую  минуту. «Свой», который даже не стал другом,  гибнет, подставившись под. предназначенную Ревазову пулю.

Сколько праведников оставалось в Содоме?  Жена Лота становится болем понятной, чем  Лот.

***

— «В каком веке вы прекратили сопротивляться?»

«Ревазов ..убивал легко. В первый раз задумалсятолько на миг: нож или пистолет. Выбрал нож. Резко и акуратно всадил  между ребрами»

  • «Я могу читать Библию в подлиннике». На языке Бога».

А как там «Не убий?». Не дочитал? Не понял?

И прочитал и понял. И увидел. И мертвую  девочку  в мусоном баке,  и миномет на крыше, и тело  убитого, которое пришлось визволять из морга, и тетку-соседку, пообещавшую при случае донести…  «Человек с ружьем сам боится. И чем більше боится, тем чаще стреляет».

***

— «Проси, Ревазов. Учись просить». Проси не на своїм непонятном языке Бога, а на простом и ясном, с домашними матюгами,   завистью,  халдейством,  нищенством, предательством  одуреним властью,  опьянением кровью.

***

— «Ты меня не слушаешь опять. ..Ты ни разу в жизни меня не выслушал.

— Мне больно, я хочу умереть..

Хочу проснуться так, чтобы меня больше не было».

Но до того – обязательно стать «хорошим»: богатым, уважаемым, сытым, пьяным. Натешиться  Танькой и дорогой машиной,   жидовскую рожу в землю вдавить,  не для боли, а для унижения, заставить просить, увидеть страх того, кто  может читать  на языке Бога.

— Дима, ты дурак?

***

Пойметли язык Бога тот, кто ни разу не слышал его?  Ни от деда, ни от матери, ни от учителя?  Чье семя занес шальной ветер в угольный город и бросил на выжженную, вытоптанную землю.

  • «Я могу читать Библию в подлиннике». На языке Бога».

Что ж это за язик такой,  почему  человек с ружьем смертельно завидует    тому, чия жизнь  зависит лишь от пальца, лежащего на курке?  Одно движение — и нет ни языка, ни его носителя. .

И  вдруг – гром средь неясного неба. Телефонный звонок. Стерва-Танька, рука  Всевышнего, протянутая для спасения.

И черная точка пистолетного дула на время отводится в сторону.

И путь к бегству, к  спасению.

И  возмездие  господнее  палачу —  инсульт, ранение.

И вот-вот  жертва  и палач  смогу поменяться местами.

Не смогут. Срослись, как близнецы сиамские. Своей  болью, воспоминаниями,  иллюзиями,  обидами, победами, поражениями. Городом детства, в котором каждый укоренился по-своему, где корни  так тесно переплелись, что разорвавих,  можно лиш вместе погибнуть..  Один говорит на языке Бога, а другой вообще   не говорит. Только шевелится.

Пре- людия.

***

  • «Я могу читать Библию в подлиннике». На языке Бога».

Спецназ Господний. Можешь – читай. Живи… Это не блажь твоя, «хочешь копай, хочешь-  не копай».  Родимое пятно.  Твоя  плата за избранность. За автоматически засунутые в карман  ключи от придуманного  рая, «как придуманная Ассирия, как оплаканная дедом Урмия». За надежду вернуться туда, где  острым  был страх и пульсирующий восторг, туда,  где остались запахи, целованные запястья,  любимая женщина.  За дар —  читатьБиблию на языке Бога..

Жизнь каждому дана по силам. Кому сколько вынести, столько и дано.

Молись, не молись, Бог окажется реальностью.

*************************************************************                    

Е.Финберг.