Памяти Андре Глюксмана

Памяти Андре Глюксмана

В 70-е годы бунтарский дух мая 68-го года окончательно ушел с улиц Парижа и Нантера в публицистические сражения, журнальную полемику и теледебаты. Теперь не баррикады из брусчатки разделяют студентов и полицию, а в баталиях из риторических фигур сходятся идеологи, политики, публицисты и философы. Событие подлежало критическому анализу. Граффити, собранные и изданные, как какие-нибудь тексты пирамид или афоризмы мудрецов, лозунги, жесты, сцены, поступки, молниеносно схваченные фотовспышками, – все это отныне свидетельства на суде, где требуются суждения, но «разум возмущенный» все еще кипит, полемизирует, обличает.

Возмущение сильное и глубокое. Патетическая острота идеологического противоборства смешивается с осознанием какого-то нового смысла, приоткрывшегося в этом нежданом контркультурном бунте. В такой напряженной интеллекутальной атмосфере во Франции 70-х группа философов-публицистов обращают критическое внимание на те самые идеи, что недавно еще владели ими и выводили на улицу. Позднее они назвали себя «новые философы». Для философов-академиков, для «профи» (впрочем, и для Ж. Делёза) они были (и остаются) только журналистами, поверхностными публицистами, идеологами с невыносимо морализирующей риторикой. С другой стороны, со стороны их недавних соратников, комбатантов 68-го года, «сталинистов», «троцкистов», «маоистов» раздавались резкие обличения в предательстве революционных ценностей. Дело в том, что эти «новые философы» позволили себе усомниться в сакральных догматах «гошистской» религии, покусились не только на «перегибы», «уклоны», «преувеличения», а на само марксистское «писание» и далее, на философский базис оного – классическую немецкую философию (исключая Канта)…

В 1975 году «красные кхмеры» Пол Пота взяли Пномпень и началась великая резня, революционный геноцид, физически стиравший различие между городом и деревней, между классами, между этносами, между лицами. На деле учреждалось полное равенство: в смерти. Для некоторой части революционеров 68-го года три обстоятельства оказались значимыми: 1) танки в Праге в августе 68-го; 2) тот факт, что Пол Пот учился в Париже, был начитанным марксистом, ленинистом, сталинистом…, членом французской компартии, что обвинял тогдашние власти Камбоджи в нарушениях демократии… – и – 3) зрелище: по телевидению все увидели собственными глазами «поля смерти» и сопутствующие детали, узнали, что менее чем за 4 года было уничтожено почти 3 миллиона человек из 7-ми всего населения. Китайскую «культурную революцию» 66-67 годов, о которой слышали и читали, интеллектуальные троцкисты-маоисты поняли и объяснили себе, но тв-зрелище оказалось сильнее историй и теорий. Глаза словно впервые открылись и в поле их зрения попали некие тексты, содержание которых было давно известно и столь же давно привычно игнорировалось. Тогда во Франции были опубликованы «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына (1973 г.), «Колымские рассказы» В. Шаламова (1969), «Крутой маршрут» Е. Гинзбург…

Строгая дихотомия лево-прогрессивного и право-реакционного внезапно утратила свою очевидность. Крайности оказались подозрительно сходящимися. В публичных баталиях имя точки схождения было названо: тоталитаризм.

Для прогрессивных французских интеллектуалов, часто героев Сопротивления, Освенцим и, соответственно, фашизм, были очевидным и безусловным злом. Другое дело освобождение человека от капиталистической эксплуатации, марксизм, международное коммунистическое движение. В ответ на множество сведений о сталинском терроре, о массовых репрессиях в СССР, о Колыме прогрессивные интеллектуалы или отмахивались ссылкой на подозрительные источники клеветников-перебежчиков, предателей «советского социального эксперимента», или, сурово нахмурив брови, назидательно повторяли ленинскую фразу: «Vous ne pouvez pas faire la révolution en gants blanc! – Невозможно делать революцию в белых перчатках!». В отличие от Освенцима, окончательно разоблачившего природу нацизма, в Колыме подобного «опровержения теории» не видели. Массовые репрессии относили к «серьезным ошибкам», которые подлежали если не оправданию, то объяснению, сохраняющему первозданную чистоту марксизма.

И вот мы читаем в книге «Кухарка и Людоед» А. Глюксмана: «Цель этой книги посмотреть на марксизм глазами Колымы». А это значит: увидеть марксизм в свете лагерных прожекторов. Это значит продумать, как это получается, что вместо «отмирания государства» оно превращается в неслыханно безжалостную репрессивную машину, вместо «свободного труда свободно собравшихся людей», строится концентрационный лагерь. И – самое страшное – увидеть одну логику тоталитарной системы в советском коммунизме и германском нацизме.

А в это время СССР правил социалистическим лагерем. В СССР правила КПСС, а самой КПСС правил ЦК КПСС, в ЦК КПСС был идеологический отдел, которым руководил Непомнюкто. В служебные обязанности Отдела входила задача не только блюсти идеологическую чистоту в стране, но отслеживать очередные реакционные выдумки буржуазной идеологии, чтобы вовремя их разоблачить. Отдел должен был быть в курсе дела. Для этого существовала особая организация: Институт научной информации по общественным наукам при АН СССР (ИНИОН). Их сотрудники – знающие специалисты и грамотные редакторы – получали доступ к литературе, недоступной прочей публике. У них были друзья, знакомые, коллеги, жадные до запретного знания, им поручалось либо перевести, либо отреферировать нужные тексты по философии, социологии, политике, религии…, чтобы наделить соответствующей компетенцией идеологических работников для их критических разоблачений буржуазных якобы-теорий.

Между тем в 1981г. президентом Франции стал председатель социалистической партии Франции Франсуа Миттеран. Вел он свою избирательную кампанию в коалиции с коммунистами, тогда еще весьма влиятельными. В борьбе с этим влиянием Миттеран увидел опору в «Новых философах» (Б.-А. Леви был политическим консультантом Миттерана с середины 70-х). Недавним революционные «левакам», обратившим острую публицистическую критику против левого тоталитаризма, было предложено издать серию своих книг в издательстве «Grasset». Соответственно, в идеологическом отделе ЦККПСС тов. Непомнюкто поручил ИНИОН отреферировать эти книги.

В результате такой констелляции исторических событий году в 1982-м в моих руках оказалась книга А. Глюксмана «La cuisinière et le mangeur d’hommes, Essai sur l’Etat, le marxisme, les camps de concentration (Кухарка и людоед, рассуждения о государстве, марксизме и концлагерях)» (P. Seuil. 1975). Прочитав первые страницы, я позвонил в ИНИОН и сказал Ренате Гальцевой: «Книгу я отреферирую, но передачи вы будете мне носить». Так мы шутили тогда. Но ответ последовал вполне серьезный: «Реферат заказан в ЦК КПСС, так что никаких проблем».

Пафос этого памфлета, книги, которые мы с автором как бы читали вместе, чуть ли не в одинаковых условиях подпольного сам- и там-издата, настолько еще жили в сознании, что я, признаюсь, писал не только реферат, но свой памфлет как бы в соавторстве с Глюксманом.

«Кухарка» это ленинская кухарка, которая должна уметь управлять государством. За этим идеологическим плакатом Глюксман различил настоящую «кухарку»: Матрену из «Матренина двора» Солженицына. «Людоед» – из народной мудрости, изрекаемой другим воплощением народа, полуслепым дворником Спиридоном: «Волкодав прав, людоед – нет!». Так народ разрешает интеллигентские рефлексии Глеба Нержина (самого А. Солженицына), запутавшегося в сложностях «правды». В контексте памфлета А. Глюксмана простонародная мудрость Матрены и Спиридона лишается идеологической нарочитости персонажей Солженицына. Простота их взгляда призвана здесь убрать с глаз паутину идеологических конструкций, хитросплетений и софизмов, которыми товарищи Глюксмана, марксисты-ленинисты пытались объяснить и оправдать необходимость Колымы. До сих пор помню, какое сильное впечатление произвел на меня другой текст, избранный Глюксманом для иллюстрации такого прозрения: «В исправительной колонии» Кафки. Как мы помним, там специальная машина вырезает на спине наказуемого поучительную надпись: «Чти начальника своего». Так и нам, замечает Глюксман, предлагают не видеть, а читать: в лагерной пыли, в дыме расстрелов, в крови, дистрофии и вшах нам предлагают читать мудрые слова, идеи, начертанные этим материалом. Но мы отказываемся учиться этой грамоте, мы разучиваемся этой семиотике. Мы не читаем слова, а видим только материал: кровь, смерть.

Мой реферат побил рекорд секретности. В СССР 80-х было несколько кругов засекречивания книг от читателей: (1) книги, имевшие гриф «Для научных библиотек», они не поступали в продажу, такой гриф имело, например, издание «Логико-философского трактата» Л. Витгенштейна; (2) книги под грифом «Для служебного пользования», в частности, упомянутые рефераты; (3) книги под номером – рефераты или переводы, предназначенные некоторому числу особо доверенных лиц; (3) книги для идеологического отдела… и черт его знает, какие еще этажи… Мне рассказали, что реферат «Кухарки о людоеда», где впервые советский строй публично ставился наряду с нацистским, оказался настолько страшным, что был отпечатан в одном-единственном экземпляре лично для тов. Непомнюкого.

Потом я прочитал «Les maîtres penseurs», реферировал «Nous l’avons tous tué, ou ce juive de Socrats» Мориса Клавеля… Но сейчас не об этом.

Если не ошибаюсь, в 1990-м году А. Глюксман приехал в Россию, пришел в Институт философии, где я в то время работал. В темном коридоре на первом этаже нашего «желтого дома», блуждая в потемках своего французского, никогда не встречавшегося с живым французом, краснея и бледнея, рассказывал я самому Андре Глюксману, как реферировал его «Кухарку», для кого и какой рекорд побил. Затем, в секторе В. Подороги с помощью М. Рыклина он еще долго беседовал с нами. Ничего не запомнил. Впрочем, Глюксман больше спрашивал.

Напомню только в заключение смысл 11-й заповеди, заповеди его трагической этики: следует стремиться не к наибольшему благу, а к наименьшему злу.

А. Ахутин «Европа — форум мира«

На захисті свободи. Діалоги Андре Ґлюксмана з Оленою Боннер