Память как труд и ответственность. Церковь и общество постсоветской России

Память как труд и ответственность. Церковь и общество постсоветской России

Доклад на Успенских чтениях «Правда. Память. Примирение». Киев, 22-25 сентября, 2015

В сердце христианина прошлое, настоящее, будущее и вечное призваны находится в гармонии. Однако опыт последних лет говорит о том, что это гармоническое соотношение утрачено. В России на первый план вышло прошлое. Конечно, никуда нельзя убежать от настоящего, но будущее и вечное явно отошли на задний план. Такая искаженная перспектива создает проблемы и для церковной рецепции прошлого. Вашему вниманию я хочу предложить критические размышления о том, как сохраняется память о ХХ веке в церковном сообществе в России и какие основные проблемы, на мой взгляд, с этим связаны.

1

Николай Семенович Капчук, староста Елоховского – некогда кафедрального — собора в Москве с конца 1960-х годов и до настоящего времени, вспоминал1 , что уже в 1970-е годы легальная Церковь в Советском союзе практически забыла обстоятельства церковной жизни в 1920-30-е годы и книги Шаврова и Краснова- Левитина, по крупицам собиравшие свидетельства и документы тех лет, вызывали большой интерес не только в самиздате, среди немногочисленной в то время церковной интеллигенции, но и среди духовенства, и даже епископата Русской Церкви.

Это очень важный штрих церковной жизни поздней советской эпохи. Проблема памяти стояла не только в советском обществе, которое перечеркнуло историю страны до 1917 года, буквально исполнив лозунги, предельно жестко сформулированные в гимне Интернационала:

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

[Кто был ничем, тот станет всем.]

IMG_1119

Надо признать очевидный факт: в конце ХХ – начале XXI века Русская Православная Церкви? Как ни парадоксально это звучит, – это новая, молодая Церковь. Опыт церковной жизни в большинстве случаев это около 10-15 лет, редко 20, а то, что было прежде – в 1970-80-е годы – многими воспринимается как такая же отдаленная и неизвестная эпоха, как и время преподобного Серафима Саровского. И это касается не только мирян, но и подавляющего большинства священников и епископов.

Какой всякой молодой общности, Русской Церкви оказались нужны простота, безальтернативность, четкая фиксация форм и практик церковной жизни. И среди прочего молодой Церкви нужна и ясная – линейная – история. В сложившейся в последние два десятилетия версии «линейной» истории Церкви я бы выделил два основных акцента:

· на эпохе гонений ХХ века, на подвиге Новомучеников и исповедников;

· на «Церкви империи» как византийской, так и российской.

Первый акцент возник уже на рубеже 1980-90-х годов и как результат возникло целое движение по изучению архивных документов с намерением прославить тех, кто был расстрелян в годы красного террора или большого террора или погиб в советских тюрьмах или в ГУЛАГе.

Уже в годы перестройки осенью 1989 года состоялась первая канонизация – святителя Тихона, патриарха Всероссийского, и началась активная работа по подготовке материалов к канонизации новомучеников и исповедников Русской Церкви ХХ века. По тем временам это было очень смелое решение – канонизировать того, о ком поэт революции Владимир Маяковский в начале 1920- х писал лживые стихи-агитки:

Тихон патриарх,

прикрывши пузо рясой,

звонил в колокола

по сытым городам,

ростовщиком над золотыми трясся:

«Пускай, мол, мрут,

а злата — не отдам!»

Чесала языком их патриаршья милость,

и под его христолюбивый звон

на Волге дох народ,

и кровь рекою ли́лась —

из помутившихся на паперть и амвон.

Осиротевшие в голодных битвах ярых!

Родных погибших вспоминая лица,

знайте: Тихон патриарх

благословлял убийцу.

За это власть Советов,

вами избранные люди,

— господина Тихона судят. (1923)

Несмотря на состоявшиеся в последующие годы канонизации, на мой взгляд, остался не прояснен смысл подвига новомучеников. В чем Церковь должна стремиться подражать новомученикам? В их смерти? Нет. В их верности Христу в таких обстоятельствах, когда вера требовала жить вопреки самой ткани социальной жизни, и в то же самое время не выражать свою инаковость, свою церковность явно.

Это позволяло концентрироваться на главном – на Самом Христе, на сокровенной духовной жизни и не то, что не увлекаться – даже не отвлекаться – на внешнее. Второй акцент возник чуть позже, я бы отнес его ко второй половине 1990-х. Он связан с поисками форм участия православных в общественной и политической жизни. Попытки создания христианского демократического движения в России к тому времени потерпели провал, и за примерами участия в общественной жизни православные обратились к опту начала ХХ века. С этой точки зрения интерес к «черной сотне» вполне предсказуем и носил прикладной характер. Создание идеологии, основанной на Православии, было практически неизбежным. Так возникло «политическое православие» — и в России, и на Украине.

Казалось бы, всё это понятно и естественно. Однако на практике мы видим, что эти два акцента оказались в глубоком – буквально кричащем – противоречии. Если «Церковь империи» является для нас высшей точкой развития исторического Православия, то симпатии к империи неминуемо приведут и уже привели к положительной оценке «советской империи», и ее главного строителя – Иосифа Сталина. Большая и сильная страна, победившая в большой и страшной войне – это один из главных столпов того образа истории, который сформирован сегодня в России.

При таких искренних симпатиях к «советской империи» возникает соблазн назвать гонения на Церковь «случайной» или «малозначительной» страницей нашей истории, тем более, что в годы войны Церковь получила некоторую свободу. Однако логическим завершением истории про симпатии к советскому становятся слова писателя Александра Проханова, сказанные в связи грандиозным шоу по поводу 70-летия Сталинградской битвы в августе 2013 года:

«Мне кажется, я был в гигантской, грандиозной церкви! Которая куполами уходит в небеса, в звезды, и там даже серебряная луна светила. А внизу происходило храмовое действие, связанное с интерпретацией событий Сталинградской битвы. Свет побеждал тьму. Это сверкание петард, салюты божественные, свет — все это символизировало фантасмагорическую битву этих двух сил. Это был храм Сталинграда. И у этого храма есть свои прихожане — там сидели 200 тысяч молодых людей, которые одним духом молились за все, что происходило. И у этого действа был свой святой — имя ему Иосиф Сталин» 2 .

Некоторое время Проханов воспринимался как клоун. Его пафосные выступления на центральных государственных телеканалах выглядели как бред сумасшедшего, но постепенно улыбка сменилась тревогой.

Желание создать героическую мифологию ХХ века приводит к забвению войны как трагедии. Не менее опасными мне представляются попытки описать эту героическую мифологию в терминах и понятиях, характерных для православной традиции. Полагаю, это основная отличительная черта нового для России религиозного сознания, которое декларирует отказ от поисков истины, но ищет оправдания своих мифологических построений в апелляции к православной традиции.

И как финал этих игр в историю в 2015 году была написана икона, в центре которой в белых (божественных) одеждах, символизирующих чистоту, свободу от греха, генералиссимус Иосиф Сталин. Он без нимба, но его фигура – безусловный центр композиции. Это попытка не только иконографической, но богословской интерпретации образа Сталина и его роли в истории России. Эта икона уже была привезена в несколько епархий, и священники, не разобравшись, совершали перед ней молебное пение. Надо отметить, что две епархии впоследствии выпустили официальные документы, в которых декларируется отказ от почитания этого образа.

2.

Для того, чтобы разобраться, как гонительница Церкви превратилась в глазах православных в симпатичную советскую империю, стоит обратиться к анализу того сравнительно короткого – около 25 лет — периода, который уже вошел в историю как «церковное возрождение». Это была попытка – во многом романтическая – возродить, восстановить то, что было утрачено, от чего мы были насильно отторгнуты.

Но как именно происходило возрождение? На уровне формальном, внешнем всё более менее очевидно. Мы видим резкий количественный рост всего сразу: реставрация храмов и монастырей, строительство новых, открытие воскресных школ и семинарий, новые рукоположения, легальное издание книг, легальные благотворительные проекты… Развитие отношений с государством.

Однако что всё это значит с точки зрения содержания? В чем Церковь видит главную задачу жизни человека и как она транслирует эту задачу современному человеку? Здесь мы встречаемся с целым рядом трудноразрешимых проблем. Я полагаю, что церковное возрождение в целом носит двойственный характер, и, чтобы избавиться от этой двойственности, необходимо ввести периодизацию, выделить этапы церковного возрождения.

Я пришел в Церковь в конце 1989 года и активно включился в церковную жизнь в начале 1990-х. До распада Советского Союза было еще два года, и это было трудное время: инфляция, глубокий экономический кризис… Наша приходская община получила развалины храма в центре города Клин, расположенного в 85 км от Москвы и известного тем, что здесь, совсем недалеко от храма, находится дом- музей композитора Петра Чайковского. Заброшенный и обезглавленный храм на участке земли, превращенной в большую городскую свалку, которую предстояло разгрести, — стал для нас воплощением новой эпохи.

Молодежная община, которая собралась вокруг настоятеля – молодого энергичного священника, жила надеждой на возрождение России. И храм был символом этого возрождения. Тогда, в начале 90-х, всем было очевидно, что движение вперед, развитие страны и успехи «церковного возрождения» были прямо связаны с избавлением от советского прошлого. Мы многое не знали и не понимали, но ясно чувствовали: чтобы изменить страну, надо измениться самим и прежде всего перестать быт «советскими». Задача «перемены ума» (метанойи) была ключевой и при этом невыразимо трудной. Но мы – в то время студенты и старшие школьники — жили надеждой.

После крушения Советского Союза Россия вступила в затяжной кризис идентичности. Два пути были у России – или демократическое государство, или новая империя. Очевидно, что в начале 90-х выбор был сделан в пользу демократии. Общество двигалось «от» советской империи, отталкивалось от нее.

«Церковное возрождение» в те годы принимало соответствующие «демократические» формы: возникло мирянское движение, оформившееся в Союз православных братств; ряд епархий в государствах, получивших независимость после распада СССР, получил статус Автономных Церквей. Началось прославление новомучеников и исповедников Российских, пострадавших в годы гонений. Само упоминание гонений и имен пострадавших всего несколькими годами ранее было небезопасно. Медленно, «на ощупь» возрождалась приходская жизнь. И живая церковная проповедь была обращена к сердцу человека, была призывом к жизни во Христе.

Церковь получила огромный кредит доверия у общества, а затем и у государства как долгое время гонимое, но выжившее и сохранившееся вопреки жестоким преследованиям сообщество. Так в своем первоначальном виде концепция «церковного возрождения» стала важной частью идейного и культурного обеспечения по выходу из советского прошлого.

К сожалению, опыт постсоветской России показывает, что Церковь не самостоятельна в своем формировании образа прошлого. Общественные настроения и политическая жизнь страны оказывают решающее влияние на формирование взглядов церковного сообщества.

Избавление от «советского» давалось медленно и трудно. Уже в середине 90-х епископат решил ограничить рост мирянских организаций, жестко подчинив их настоятелям приходов. Многие братства, которые объединяли несколько приходов (и таких было немало), пришлось расформировать.

В то же самое время начались характерные для советского идеологизированного сознания поиски врагов внутри Церкви. Первыми под удар попали приходские и катехизические практики общины священника Георгия Кочеткова, подозрительно относились к общинам, возникших после убийства протоиерея Александра Меня. Оппоненты эти групп, демонстрируя невежество в вопросах церковной истории, назвали эти общины «неообновленческими» и попытались заклеймить их как антицерковные. Официального осуждения Церковью этих общин так и не удалось добиться, но с этого времени началось открытое разделение внутри Церкви на «либералов» и «консерваторов».

При всей условности этих понятий в церковном контексте, существенным остается то, что «либералы» размышляли о практике катехизации, роли богослужения в жизни общины, а «консерваторы» считали сложившиеся практики незыблемыми, не подлежащими обсуждению, и поэтому главной своей задачей видели выход в общественно-политическое пространство и формирование «православной идеологии», взяв за основу наследие Российской империи.

Некоторое время баланс сил сохранялся. Епископат в целом уклонился от участия в этом споре и решил не занимать какой-либо отчетливой позиции. Однако «консерваторы» мыслили себя хранителями веры и жестко критиковали не только мирян и священников, но и епископов за «уклонение от православия» вплоть до обвинения их в ереси.

Ситуация стала меняться – к сожалению, не в лучшую строну – после 2000-го года, когда государство, всё более удаляясь от демократической модели развития, приобретало неоимперские черты. Вот одно из характерных высказываний последних месяцев. Писатель Сергей Лукьяненко:

«Я просто за Империю — а какого цвета будет ее знамя, это не так уж и важно, лишь бы оно было, это знамя. Причем Империя для меня не самоцель и фетиш, а единственный способ вывода человечества из тупика, куда оно загнано нынешней мировой политикой и персонально США»3 .

По мере этого разворота радикально поменялись приоритеты в концепции «церковного возрождения».

De facto формируется концепции «церковного возрождения 2.0», в которой работа с людьми отошла на второй план, а на первый план вышли задачи:

· взаимодействие с государством;

· управление имуществом (в т.ч. получение государственных средств на обеспечение этой деятельности);

· формирование в самой Церкви жесткой вертикали власти;

· на уровне массового сознания: укрепление новой национальной идентичности через проповедь патриотизма и традиционных ценностей в полном согласии с информационной политикой государства.

Одновременно шли процессы бюрократизации Церкви, создания новых церковных учреждений, резкий рост документооборота и количества церковных чиновников.

И неожиданно «Церковь империи» стала концептом, опрокинутым не только в прошлое. Это мощный и внятный архетип, обладающий большим мобилизационным потенциалом и вписывающийся в систему постсоветского государственного управления на то самое место, которое прежде занимала коммунистическая партия. Это было понятно всем, даже чиновникам далеким от Церкви. Кроме того, эмоционально и идеологически этот архетип очень привлекателен для современных членов Церкви, увлекающихся буквальными толкованиями идей «Святой Руси» и «Москвы – Третьего Рима».

А «новой империи» в равной степени необходимы и религия (как легитимизация недемократической власти), и советское прошлое (как мифологическое время великих героев – именно поэтому главным праздником страны в последние годы стал День Победы).

Опять-таки это не пустые слова. Буквально месяц назад министр культуры России Владимир Мединский сделал, я бы сказал, даже слишком откровенное признание:

«К эпическим советским героям — и к молодогвардейцам, и к панфиловцам, и к Зое — надо относиться, как в церкви относятся к канонизированным святым. Это моя человеческая и гражданская позиция». 4

И на этом этапе стало очевидно, что Церковь не уклоняется от выражения симпатий к советскому. С одной стороны это выражение солидарности с государственной властью, а с другой, это признание того, что и в самой Церкви просоветские настроения очень сильны. Последнее вполне объяснимо. «Церковное возрождение 1.0» не смогло решить первостепенные церковные задачи: массовое крещение 90-х практически не подготовило людей к сознательному участию в церковной жизни. Об этом свидетельствуют не только социологические опросы, но и сами священники. Показательны наблюдения епископа Смоленского и Вяземского (ныне – Орехово-Зуевского) Пантелеимона:

«В начале 1990-х в храмы был наплыв прихожан… Люди тогда не приходили в Церковь, а «вламывались» в нее. К сожалению, задержались в ней немногие, и период активного внимания к церковной жизни и воцерковления сравнительно быстро закончился… Процент людей, которые в воскресенье приходят в храм, по моим подсчетам, не более 1% от населения нашей страны»5 .

В некотором смысле посещение храмов здесь не главное: советские люди приняли крещение, но не получили знаний об основах веры. Церковь приняла их такими, как они есть, рассчитывая, что они воцерковятся сами, каким-то «естественным» путем. Но в подавляющем большинстве советские люди не испытывали никакой потребности воцерковляться или измениться или даже просто искать правды, они исполнили должное – приняли участие в обряде, но остались такими же, как были…

4.

Однако изменения все-таки произошли: эти «новые верующие» изменили под себя Церковь.

Незаметно произошла очень существенная мутация. Главный призыв, который Церковь обращала как к отдельному человеку, так и к обществу в целом, долгое время звучал привлекательно: «Давайте сохранять традиции!», «Пренебрежение традициями очень опасно». Вроде бы речь идет о здоровом христианском консерватизме, однако в российском контексте надо сделать существенную оговорку: о каких традициях мы говорим?

Сегодня в России огромных нравственных и интеллектуальных усилий требует реальное стремление заглянуть вглубь истории — за Октябрьский переворот, за 1917-й год, в историю Российской империи. Слишком много времени прошло, слишком много поколений сменилось, слишком многие носители традиций – целые сословия – дореволюционной России были уничтожены. И обращение к церковным традициям даже XIX — начала ХХ веков неминуемо превращается в историческую реконструкцию, а в худшем случае — в любительский спектакль.

Из утверждения, что христианские традиции в России ушли из народной жизни, оказались в забвении, можно сделать два практических вывода:

1) начать поиск сохранившейся живой традиции;

2) заложить основы для формирования новых традиций, соответствующих тем политическим, экономическим, социальным и культурным условиям, в которых мы живем.

Как христианину мне это особенно горько признавать, но от лица живой традиции в России говорят только те, кто говорит о «советском». В этом главный секрет привлекательности всего того, что связано с Советским Союзом и коммунистическим прошлым не только для пенсионеров, но и для молодежи. Нынешний багаж России — культурный, исторический, социальный, философский и религиозный — это не многообразие, а лишь одна живая традиция, которую все знают, помнят и могут передать своим детям. Это советская традиция. И ее триумфальное возвращение в последние годы – это и есть признание того, что ничего другого в России не осталось.

Вместе с тем надо отметить, что не смотря на то, что Церковь делала главный акцент не на творческом усилии по освоению современной культуры, а на апелляции к прошлому, реконструкции практик XVIII – XIX веков, есть определенное движения вперед. Историк Алексей Беглов отмечает, что в отдельных случаях «мы имеем дело не с механическим восстановлением когда-то утраченного, а с процессом инкультурации, с творческим процессом вхождения Церкви в современную — модерную и постмодерную — культуру России и всех стран постсоветского пространства»6 .

К сожалению, эта инкультурация не стала сколь-либо значимой тенденцией. Полагаю, более уместно говорить об очагах инкультурации. Их немало, но как правило это либо приходские, либо частные инициативы. «Церковное возрождение» как эпоха в жизни Русского Православия завершилась.

«Церковное возрождение» — это маркер переходного периода, времени неопределенности. Выбор в пользу «Церкви империи» уже сделан и церковные формы и институты, соответствующей этой модели, сформированы.

Однако этот выбор не привел к желанной стабильности. В истории Русского Православия возникла новая развилка, и крайние варианты дальнейшего развития вызывают серьезную тревогу:

1) с одной стороны, формируется постсоветская гражданская религия, в которой тесно переплетаются элементы реконструированной православной традиции и советское наследие. Это, по сути, новый вариант вполне традиционного русского народного двоеверия. Неожиданным образом он оказался тесно связан с идеологической поддержкой государства и лежит в основе концепции «духовных скреп»;

2) с другой стороны, формируется радикальная линия в Русском Православии. Самым известным её выразителем стала скандальная группа «Божья воля», возглавляемая Дмитрием Цорионовым (Энтео).

Дать анализ этих движений не входит в задачи моего доклада, но считаю необходимым отметить, что при всех различиях эти подходы имеют и общие черты:

1) благожелательное отношение и даже прямая поддержка со стороны части церковной иерархии;

2) пренебрежение к истории, стремление заменить ее на идеологизированную мифологию. К чему это приведет? Я намеренно не буду делать выводы в конце моего доклада. Своей задачей я ставил показать контекст, в котором находится проблематика исторической памяти в современное России и Русской Православной Церкви.

Спасибо.

1 Николай Капчук: Приходилось делать многое, чего никто не мог себе позволить. http://evestnik.ru/interviews/nikolay_kapchuk_laquoprihodilos_4361/ Проверено: 15.09.2015

2 Александр Проханов: «На байк-шоу было как в церкви». Комсомольская правда. 24.08.2013. http://www.kp.ru/online/news/1518664/ Проверено: 24.09.2015

3 http://dr-piliulkin.livejournal.com/712942.html?view=109862126

4 Из всех искусств для нас важнейшим является история. Российская газета. 28.08.2015 \\ http://www.rg.ru/2015/08/26/pravda.html Проверено: 24.09.2015

5 Пантелеимон, епископ Смоленский и Вяземский. Люди помнят о Боге, но забыли о Христе. // Журнал Московской Патриархии, № 10, 2012. С. 44-49.

6 Beglov Alexey. Through Thick and Thin // Russia Profile. 19.09.2011. URL: http://russiaprofi le.org/culture_living/45540.html