О пьесе Бернара-Анри Леви «Отель Европа»

О пьесе Бернара-Анри Леви «Отель Европа»

Герой пьесы, единственный (это моноспектакль), сидит в Сараево в отеле под названием «Европа» и сочиняет речь, обращенную к народам Европы, о будущем Европы. Текст пьесы, собственно, и есть нечто вроде подобной речи, показанной в процессе ее составления. К этому сводится все действие — к составлению речи, которая только должна быть сказана. Выступление будет посвящено столетней годовщине начала первой мировой войны, но главной темой речи — и пьесы — оказываются отнюдь не исторические события  столетней давности. Герой сообщает нам в самом начале, что согласился он на эту речь «лише заради того, аби згадати, серед іншого, про загиблих у Сараево» — погибших не сто лет назад, а двадцать; среди них были его товарищи. Но главной темой речи оказывается вопрос о том, что же такое Европа.

Поэты порой  спрашивают: «Какое, милые, сейчас / тысячелетье на дворе»? От философа (а автор пьесы философ) иногда ждут такой же отвлеченности от сиюминутных проблем, разговора «о вечном». Но пьеса не только датирована с точностью до недели. Предположено, кажется, чтобы она переписывалась к каждому спектаклю — на спектакле в Киеве 21 февраля 2015 года упоминались недавние события в Мариуполе и Дебальцево, произошедшие значительно позже июня 2014 года, когда происходит действие пьесы (и когда состоялась премьера в Сараево); если бы спектакль игрался сегодня (2 марта 2015), там было бы, очень вероятно, упомянуто убийство Немцова.

И вот это — одна из подсказок к ответу на занимающий автора и героя пьесы вопрос: что же такое Европа?  Европа — это не то, что уже есть или когда-то будет. Это всегда то, что совершается сейчас.

Сейчас герой должен выйти на сцену — как на площадь — и говорить самое важное «народам Европы». Тикают часы — нам несколько раз сообщается, сколько минут осталось до начала выступления. Герой не готов к этому. Не готов, потому что не хватает времени; не готов, потому что покусился на такие темы и проблемы, которые не в состоянии решить — которые, может быть, в принципе не годятся для того, чтобы быть сюжетами юбилейной речи, но от которых уклониться нельзя: «Становище безвихідне. Ані вперед, ані назад. Я не можу ані ухилитися, ані пояснити їм, що Європа після Майдану, Сараево, Освенцима…» Философские и острополитические проблемы перекликаются и сталкиваются. На протяжении небольшой пьесы упоминается добрая сотня имен — философы, писатели, музыканты, политики, банкиры, акционисты, литературные и мифологические персонажи, герои и негодяи, гении и ничтожества.

 При этом происходящее на сцене выглядит достаточно комически. Герой пытается писать текст, читает написанное, ищет сведения в интернете (а мы видем все это на экране), попутно отвечает на звонки, принимает и удаляет смс-ки, бреется, принимает лекарства; как только ему удается сформулировать что-то особенно значимое, стучат в дверь или звонит телефон, причем именно в этот момент он вынужден принять звонок особенно нелепый (о том, например, что в его квартире за тысячи километров от Сараево прорвало трубу; или с предложением купить сорочку); за полчаса до начала речи он слабеет и засыпает. Он и сам-то, вообще говоря, комический персонаж. Сочиняя важную речь, он отвлекается на подглядывание за девушками в соседнем номере и на (безрезультатную) попытку позвонить им; опасаясь, что не успеет подготовить выступление, он изобретает предлог, чтобы отказаться, выдумывая «невинную» ложь о якобы только что умершей родственнице, и лукавое оправдание, что это «почти правда»; принимает лекарства, надеясь, что это стимулирует его мысль, причем целыми упаковками («Одну таблеточку флудокортізону за тата Гуссерля (ковтає половину упаковки). Одну таблеточку гідрокортізону за дідуся Канта. (овтає половину другої упаковки). Але на цьому ми не зупинимося! Гуссерля і Канта на купюри, ось що треба»). Он напоминает бывшесоветским зрителям пикейных жилетов Ильфа и Петрова, рассуждающих о судьбах мира, предлагая «розігнати увесь європейский уряд». Свою комичность он сам осознает и — усугубляет: («Отже, запізно для «вже запізно», рвонути у воду вперед головою <…> напустити на себе вигляд чувака, який має готові рішення, рецепти лікування, всілякі зілля! Ай… А був же один ідіот, який казав, що воля лікувати є фашистською? (Сідає, набирає «воля лікувати»; випадає посилання, яке вказує на … нього). Ай! (Волає). Ідіот — це я. Зглянься на мене, кате! Зглянься! (Здіймає руки до неба, ніби благаючи)»). Пьеса вполне допускает спектакль еще более эксцентрический, чем в исполнении Леви.

Но этот комично выглядящий персонаж говорит совершенно серьезные, философски, политически и социологически значимые вещи. Он поднимается до настоящего пафоса, вполне разделяемого автором и зрителями. Он говорит то же, что говорил автор Бернар- Анри Леви 2-го мрта 2014 года, стоя на судьбоносном киевском Майдане. Он отнюдь не пикейный жилет — он был в горячих точках, принимал участие в боевых действиях в Боснии,  видел смерть товарищей (воспоминания о страшных событиях в Боснии вклиниваются в сочинение речи, как и воспоминания о событиях в Краматорске и Дебальцево) — и к ним, погибшим, так же как к живым побратимам сараевцам, обращает свою речь. Европа, которая 70 лет назад допустила Освенцим, 20 лет назад  позволила убить 10 тысяч сараевцев, только что проглотила аннексию Крима, постоянно  проявляет трусость и медлительность, которая «відрікається не лише від своїх обіцянок, а й від своїх принципів та цінностей», Европа, для которой Мюнхен стал «поганою звичкою»  — вправе ли она праздновать юбилеи? Европа Просвещения и прав человека — жива ли она? Эти вопросы мучают его всерьез. «Я вже не впевнений, чи правильно зробив, що приїхав сьогодні виспівувати хвалу Європі, а Бог знає, як я в неї вірю!».

Так что же такое Европа, та Европа, в которую верит герой и автор и предлагает поверить нам? Все попытки понять это наталкиваются на то, что Европа — это … не Европа. Начиная с греческого мифа: Европа — девушка из Азии, дочь финикийского царя, так и не достигшая, по Геродоту, тех земель, которые греки звали Европой (и это повод затронуть проблему вхождения в Европу «я не кажу Лівану, але бодай Туреччини (звісно, якщо вона припинить злісно заперечувати геноцид вірмен!), або в будь-яком випадку — Боснії, я вже мовчу про Україну»). Но дальше: Греция, которая считается колыбелью Европы, по словам самих греков— не входила в Европу! Европа — «юдейськє поняття, розчинене в грецькому міфі»? Но не в мифе и не в истории дело. Сейчас страны не Западной, но Центральной Европы, в распространенном понимании недо-Европы, не состоявшейся еще Европы, как сегодняшняя Украина — трепетное сердце Европы, лаборатория ее ценностей, ее центр. Потому что Европа — всегда — это то, чего нет как данного; это идея.  Европа там, где Европы еще нет; там, где люди только выбирают быть Европой.

Лучшего определения Европы, чем Гуссерль, никто еще не дал. «З одного боку, каже Гуссерль, є люди, які маніакально вірують у рідне, національне, природжене <…> З іншого боку, є те, що Гуссерль називає «героїзмом розуму», тобто воля на те, аби вийти за межі цього; воля до того, щоб ані рідному, ані національному, ані природженому більше не належало останнеє слово у визначенні нашего єства <…> ми невільні за корінням, але вільні за Ідеєю». Именно с этого необходимо начать, чтобы выбраться из того, что Гуссерль назвыал «попелом великої втоми».  Но — Гуссерль читает свою речь в 1935 году, во время торжества нацизма, когда, кажется, вся Европа поставила на идею нации, прирожденного, крови и почвы. Гуссерль оппонирует Хайдеггеру. Ведь Хайдеггер (и после упоминания его имени на экране компьютера появляются, как результат хакерской атаки, текст «Ти тут, синок своєї раси? Ось вони, справжні європейці» и серия фотографий: Караджич, Младіч, Жан-Мари Ле Пен, Андерс Брейвик, Каддафи, Путин, Александр Дугин, Єдуард Лимонов, Рихард Вагнер)  — это тоже Европа.  Европа — это столкновение, это «Европа против Европы». А главная сложность вот в чем: если Гуссерль прав, и все мы дети идеи, а не природы, то именно европейский дух позволяет индийскому, буддийскому,  арабскому и другим духам «вознестися над дрібницями та сягнути царства братерства», и тогда Европы не существует нигде, но зато европейцы — везде.  Европа настолько «героична», что она больше не имеет ни границ, ни территорий. И начинается эта Европа именно с утраты границ — с падения Берлинской стены. И сердце Европы там, где состоявшейся и успокоившейся в своих границах Европы нет.  И столица Европы должна быть не в Брюсселе, а в Киеве или Сараево. «Тому що Київ чи Сараєво — як щеплення БЦЖ. Чи як стовбурова клітина. Чи як революційна вакцина Вживити клітину України чи Боснії в кожну з європейских країн, котрим загрожує розгортання всяких популізмів, суверенізмів, фашизмів».

Мы вовлекаемся в эти размышления и опасения. Когда герой наводит справки в интернете, хочется включиться. Когда он упоминает «Венскую речь» Гуссерля, хочется немедленно найти ее на планшете и просмотреть. Сказанным словам хочется ответить — добавить, спросить, возразить.

В пьесу включено само пространство спектакля. Она игралась в Киеве в помпезном интерьере Национальной Оперы Украины в годовщину Майдана, на спектакле присутствовал президент, были соответствующие меры безопасности (зрителей досматривали на входе, они должны были иметь при себе паспорта), после окончания спектакля зрителей с галерки вывели в гардероб по черной лестнице, а для вип-зрителей с партера были накрыты банкетные столы. Мне сначала показалось все это режущим диссонансом с пьесой, предполагающей, как мне думалось, демократическую камерную сцену, совсем другой спектакль — не игру, а тот спектакль, который начинается с вешалки. Но потом я поняла, что именно об этом — в том числе — и сказано в пьесе: «А що за публіка збереться? Друзі чи функционери? Справжні сараєвські побратими чи всякі делегати, депутати, любителі трагедій, президенти з’являться на цьому дивному святкуванні?» — гадает герой в первом акте. Его опасения, что главной публикой станут именно депутаты и президенты, «а товаришів, … як завжди, запхають на дешеві місця в глибині залу…, відфутболять і відтиснуть» — подтверждаются:  в пятом  акте он узнает: «Тільки міжнародники в партері, а боснійців мало, і ті на гальорці».

Другой пример. Герой, сформулировав мысль о противостоянии двух Европ — «Европы идеи» и «Европы почвы», Европы Гуссерля и Европы Хайдеггера, спрашивает с сомнением: «Нинішня умовна Європа, яка будувалася на противовагу Хайдеггеру, чи досі вона щось важить для теперішніх греків, боснійців, мадярів, українців?». И это сомнение подтверждается: спектакль прерывался аплодисментами каждый раз (и только тогда), когда упоминались украинские топонимы и имена; зрители демонстрировали, что их интересует главным образом то, что связано с национальными проблемами, и главный пафос, который они с сочувствием воспринимают —  «Слава Украине!». Действительно, кажется, что «Украина — страна, пришедшая с запросом на рождение нации, т. е. проектом раннего модерна, в мир, который заканчивает проект наций» (встретила эту удачную, и, на мой взгляд, верную формулировку на просторах ФБ, увы, не могу вспомнить, у кого.). Это проблема для автора, проблема для Украины, проблема для Европы.

А кончается спектакль, понятное дело, словами: «Ходимо. Київ, вставай! Україно, вставай! Європа, вставай! Слава Україні! І — Героям Слава!» Слова эти по-украински и во французском оригинале. Пьеса дает полную возможность сыграть этот финал вполне пародийно, сыграть его с серьезным пафосом, или —  постараться удержаться на тонкой грани можду тем и другим.

И вот что, кажется, отвечает нам пьеса на вопрос, что же такое Европа: Европа — это длящийся разговор с самим собой, но — на публике, включающий в себя как собеседников и и Канта, и Перикла, и погибших побратимов, и нас, читающих пьесу или сидящих в театральном зале; это постоянное сомнение в любых идентичностях — национальных, конфессиональных и пр.; это не определенныые ценности и идеи — это разговор о ценностях, о разуме, об идеях.