"Ничего, кроме музыки, здесь нет..." Багатели Валентина Сильвестрова

«Ничего, кроме музыки, здесь нет…» Багатели Валентина Сильвестрова

«Слушать не обязательно: ничего, кроме музыки, здесь нет», — с этой непритязательной шуткой дарит нам композитор свои новые диски. Освобождение от малейшего оттенка нарочитости помогает извлечь из обёртки тонкий круг настоящей щедрости. Из какого рога изобилия эти дивные дары?

Может быть и необязательно, но так желательно их слушать и слышать. Первые звуки утренней багатели возвращают мне забытое ночью настроение. Сквозь суету приготовлений к работе они сообщают весть о возможности нового начала. Пустяковая вещь камертон, но от каких чудовищных потоков фальши избавляет он уши людей.  От внутренней какафонии ничем не связанных обрывков информации освобождает меня камертон bagatelle («пустячок» в переводе с французского). Кратчайшая форма, но считанные минуты её звучания выпрямляют мой позвоночник. Быстрей, чем кофе или чай, она приводит меня в чувство. Cамым ясным из всех человеческих языков эта музыка говорит самое простое: «Добрый день». Невозмутимо и без тени сомнения  багатели Валентина Сильвестрова подводят меня к смелой мысли о том, что этот день обещает быть добрым. Музыка входит в меня и располагает довериться этому рискованному обещанию. С детской настойчивостью она отстаивает свой философский тезис: «День — добрый», не ограничиваясь нейтральным «привет» или «чао». Мы по инерции не замечаем её, как не замечаем день за днём восход солнечного диска. От тех, кто свыкся с комфортом недоверия, каждый восход солнца отделывается шуткой: «Смотреть не обязательно, ничего кроме света вы от меня не увидите».

Какие массивы стереотипов отгораживают от музыки и от философии «устаревшего солнца»? Эти стереотипы складывались не вчера. Современникам Моцарта и Шумана тоже нелегко было вместить «музыку как пение мира о самом себе». Гегель определил эпоху формулой: «утренняя газета подменяет собой утреннюю молитву». За сутки один массив информации вытесняет другой. Безвозвратно. Рабочий день одновременно загромождает и опустошает пространство до предела. Простор для повторного вслушивания в то самое, наизусть знакомое пение, резко сокращён. Школа повторного вслушивания взята под подозрение. Разрыв с классикой постепенно расширяет рубежи для господства анти-традиции. Рутина видится во всём – от ритуала до вращения светил. «Догоним солнце» вместо «дождёмся прихода его».  Сильвестров

Но в каждой крупице свободнорождённой мелодии звучит философский выбор – «Дождаться музыки». И речь тут не идёт о возвращении мастера к детству, да и детство его идиллией никак не назовёшь.

Валентин Сильвестров родился в Киеве в 1937 – в самом опасном пространстве и времени «кровавых земель», описанных историком Тимоти Снайдером. Период освоения речи пришёлся на первые годы Второй мировой войны и жизнь в Киеве, оккупированном немецкими войсками. Стойкое отвержение военных маршей и бравурных строевых композиций осталось на всю жизнь. Но не следами ранних травм делится с нами сегодня композитор: его новые диски становятся свидетелями выхода из кругов ада.

Освобождением от внешней мощи симфонизма  дышит новая 8-я симфония Сильвестрова. В ней звучит «дальнобойное эхо» разрушенного языка, не способного передать трагическую бессмыслицу прежних и нынешних эпидемий насилия. Радикальная бессловесность и невыразимость горя отбрасывают каждое сражённое им существо в то архаическое состояние, где ещё не возник ни один псалом, где он остаётся немыслим и непроизносим. Тот, кто был в аду, но не принял его круговую поруку отчаяния, — он вынес из него не бациллы нигилизма, а предельное внимание к переходу из небытия к рождению. Переход от бессмыслицы разрушенного языка к первому трезвучию рождающейся багатели – горчичное зерно новой симфонии и эпифания разветвлённой структуры её дерева. Здесь обнажено звено смысловой связи малой формы и большой, великого ожидания в малом событии.

В багатели звучит микроистория рождения начального элемента музыкального смысла – мелодии – из ничего. Слушателю Сильвестрова открыта возможность творческого состояния, согласно его гениальной формуле: «Творческое состояние есть чуткость к возникновению». Композитор так исполняет свои багатели, что стирается грань между припоминанием и импровизацией – слушателю передаётся чуткость к их возникновению здесь и сейчас. «Присущий ему особый пианизм – это сверхбережное прикосновение  к роялю, сотни тончайших градация звука, импульсивное постоянное rubato» (И. Монигетти). Сильвестров преодолевает распространённое представление о музыке как звуковом материале, подлежащем методичной обработке. При этом его реабилитацию простой «детской» мелодии нельзя ограничивать рамками эстетики.

Сильвестров, забывая о возрасте и призывах друзей поберечь себя, всем своим существом реагировал на Революцию достоинства в Киеве и по всей Украине. Об этом – его обширный цикл «Посвящение Майдану». Здесь две основных музыкальных формы, взятые из хода самих событий: гимн и молитва. Их взаимная связь по-новому раскрыта в композициях Сильвестрова. Псалом, «песни восхождения» — ключ к их единству и основная форма сопротивления насилию над человеком, поруганию в нём образа Божьего.

Багатели — музыкальные зёрна новых псалмов, они извлекают их из замкнутости в зоне сакрального и возвращают в круг человеческой жизни (по ту сторону оппозиции сакральное — профанное). Музыка сама собирает их зерно к зерну. Перенос внимания на эти музыкальные зёрна ведёт к преодолению разрыва между «песнями, которые поём» с одной стороны и псалмами с другой.

Такая инновация не спорит с традицией украинского мелоса, в котором колядки, канты и народные песни легко перетекают друг в друга. Сильвестров идет дальше по этому пути и свои песни на стихи Шевченко называет псалмами. Речь идет не о шевченковских переложениях псалмов Давида. Сильвестров услышал в стихах Шевченко «Думи мої, думи мої…», «Садок вишневий коло хати», «Реве та стогне Дніпр широкий» библейскую изначальность псалмов. Он актуализировал перекличку двух струнных инструментов, псалтыри и кобзы, а в кобзаре увидел «живую метафору» псалмопевца. Иван Дзюба изумлен тем, откуда эти мысли пришли на ум Сильвестрову – «первому из миллионов читателей Шевченко и сотен исследователей». Они пришли из багателей. Из микроэлементов музыкальных структур. Из семян дословесной житницы, приносящей новые обильные всходы духовных песнопений. В них Дзюба вслед за Сильвестровым находит веское историческое свидетельство о том, что «этот язык и этот народ – они никуда не должны исчезнуть».

Символом постсоветского пространства сегодня снова стало Вавилонское смешение языка (и горький опыт – «у нас нет общего языка»). Увы, этот символ актуален и для всей Европы. Французский философ Маргерит Лена под впечатлением музыки Сильвестрова высказала интересную гипотезу. В отдаленной комнате Вавилонской башни музыканты были настолько захвачены игрой, что не участвовали в общем столпотворении, и буря смешения языка стороной обошла музыку. Музыка осталась «метаязыком». Строгая научная проверка этой гипотезы — дело слушателей сильвестровских багателей. E=mc2, кстати,  — тоже багатель.

В заключение не могу обойти молчанием инициатора возникновения дисков с багателями. Леонид Финберг полюбил слушать Сильвестрова в машине и открывать своим спутникам анти-вавилонский язык этой музыки. Так гостеприимный водитель нашел философский ключ к очеловечиванию нашей маленькой планеты. Его друзья тоже ставят в машинах эту заразительную музыку, отправляясь вместе с ней в близкие и далёкие путешествия – навстречу новым слушателям. Вестники новой цивилизации?

Просто, как восход солнца, с которого мы начинали запоминать музыкальное семя прававилонской речи: слышать и благодарить – синонимы.