Необходимость понять (К презентации «Открытого дневника» Бориса Херсонского)

Необходимость понять (К презентации «Открытого дневника» Бориса Херсонского)

Поэт – существо крылатое, не от мира сего. Не социальное. Об этом уже Платон напоминал, советуя гнать поэтов из идеального государства. Дневник – жанр укромный. Об этом и сам Борис Херсонский напоминает, о традиции pillow-book, книжечки под подушкой, задушевного друга-дневника, кому поверяется то, что и самому себе не всегда выговоришь, о публике уж не говоря.

И оба эти правила перевернуты. Такие настали времена, когда поэт говорит за всех, перед всеми. «Открытый дневник» опрокидывает старые законы жанра не только названием и актом публикации. В конце концов, немало дневников превращается спустя какой-то срок в литературное произведение. Существенно, что «Открытый дневник» не подводит итоги, а подлинно проживает с автором и читателем великий и страшный 2014 год. Он не открылся задним числом, не сложился «потом», отфильтрованный и процеженный. Это дневник особого рода, нашей эпохи – фейсбучный дневник. Тут не подправишь ни дату, ни запись, не скорректируешь неоправдавшееся пророчество, не прибавишь себе росту ни на волос.

Существенно, что открытой сразу была каждая мысль этого дневника:  каждая запись фейсбука доступна и дружескому отклику, и враждебной критике, и разумному спору. Открытый дневник изначально – открытый разговор.

Открытый разговор, и полыхающая летопись, дневопись, гневопись. История болезни, температурный лист, запись  галлюцинаций и робких надежд. В самые тяжелые дни мы, «российские друзья», первым делом открывали фейсбук Бориса Херсонского – что-то он пишет?  Уцелеет ли надежда, мелькнет ли проблеск смысла?

«Российские друзья» — как еще назвать «нас»? Не оппозиция, не либералы, не пацифисты, (хотя всего, глядишь, понемногу). Но мы, в отличие от Бориса Херсонского, свою политическую идентичность еще не обрели. И пока мы лиц не обрели, мы смотримся неотрывно в этот дневник, где отражение проступает раньше образа. И только ли поэт для нас Борис Херсонский? Кажется, в психотерапевте мы нуждаемся не меньше.

В качестве такого «российского друга», человека, ныне определяемого не объективной позицией, но лишь позицией по отношению к Украине, я, вероятно, идеальный «Другой». Тот, кому более всего нужна эта книга. Ни враг, ни равнодушный не годится на эту роль.

Мне довелось прожить эту книгу неоднократно, в разных направлениях и ритмах, от записей в фейсбуке до уговора быть ей третьей в серии, подготовленной «российскими друзьями» и киевским издательством Дух и литера (и тогда фейсбучная лента начала разматываться обратно), до полной книги, прочитанной глазами редактора, и навсегда – глазами читателя, в обложке со равновеликой ей картиной Александра Ройтбуда.

Пласты чтения не заслоняют друг друга. Все так же памятно, как эти записи читались поденно, когда это был только голос, утешный и строгий: зимой-весной 2014 не всегда и вслушаешься в смысл слов, не всегда и поймешь – главное, что он звучит, этот голос. Лишь бы еще одна ночь сменилась рассветом.

За эту пору стихотворений, кажется, больше, чем записей. И они, пожалуй, суровее. Блогер Борис Херсонский жалеет читателя-пациента. Поэт строже, ибо предстоит высшему суду. Но его строки обладают тем свойством, о котором сказала в аннотации Людмила Улицкая: снимают катаракту с глаз, врачуют болящий дух.

И ведь так эти записи читаются поныне, что в Москве перед монитором, что в солдатской времянке АТО. Когда на презентации Илья Шполянский пустился рассказывать, как читает сослуживцам «новенькое» с экрана телефона, мое сердце рванулось к нему: Брат! Соотечественник! – нет нам, россиянам, уж и Царского села во отечество, но дружба все так же сильна и животворяща, и наша гражданская нация – читатели одних и тех же книг.

Политическое и личное пространство в России за этот год исчезло. Историческое время ускорилось так, что обгоняет личное событие, приемлемый человеку ритм, лишая способности обдумать, усвоить, отвергнуть. Утрата смысла усугубляется беспомощностью – бессилии человека не столько перед махиной государства (ни хромая громада России, ни Украина, собирающая себя по человеку, на махину не смахивают), но перед тектоническими сдвигами истории. Провал превыше наших сил.

Когда рассыпается идентичность, перестаешь быть «кто», память становится не лучше мухи-однодневки. Идентичность человека держится памятью, но и память – верностью себе и своим. Одинокие одиссеи, теряя спутников, мы вскоре потеряли из виду и отчизну. Страшное лето, военное лето 2014. Если апрельский российско-украинский конгресс был еще российско-украинским и сколько-то политическим, то к Львовскому книжному форуму остались только личные и литературные отношения.

Там, во Львове, смыслы Украины ощущаются иначе, чем в Киеве. «Ласковая Украина», как называет ее Вика Ивлева, автор предыдущей книги нашей серии. Почему-то не орут дети, не дергают малышей родители, а с нежной улыбкой склоняются к их просьбам. Мальчики с телестудии об избиении на Майдане говорят не с «гневом и ненавистью», а с человеческим недоумением: «Мы не могли понять – как же можно людей так». Женщина ставит свечку в храме за сына, приходит на вечер Людмилы Улицкой и просит «автограф сегодня, потому что сыну завтра в АТО, не смогу прийти».  Это – Европа.

Западенский писатель поднимает тост за Одессу: «Мы должны сохранить ее русский язык вот так» — крепкие пальцы бережно сжимают бокал. Знаток местной истории водил нас по Львову, показывал былые национальные кварталы, памятник на месте еврейского гетто,  память на месте польского населения:  «Приезжал поляк, хотел передать своим бумаги, документы по истории львовских поляков, но никого нет, нашелся украинец, который займется». Здесь люди помнят: они живут на месте тех, кого уже нет, живут не только свою жизнь, но и призраками ушедших общин и культур. Это – Европа.

Открытие книжного форума происходило в греко-католическом храме, пели хоры, и православный, и армянский.  Людмила Улицкая потом спросила: «Что-то в армянском хоре половина лиц славянские?». Армян в городе немного, и в хоре участвуют украинцы. Так крепка идентичность, что не страшно —  радостно принять Другого.

Вырвавшись из московского распада на этот всечеловеческий праздник, воскликнуть бы – « несть эллина, несть иудея» — забыть о больших и малых идентичностях, поверить, что все будет Украина, все будет Европа, все будет мир. Но во Львове задумчив бродил Борис Херсонский и многое его тревожило, о чем он говорил Людмиле Улицкой в тот вечер, когда сидел «между двух Люсь» (первая – жена), когда «Открытый дневник» почти уже был задуман как книга. И об этом в дневнике написаны тревожные и важные слова.

О множестве украинских идентичностей, о раздробленности, о неумении счастливых своей открытостью людей понимать тех, кто не готов к Другому. О том, что не только Бандера неприемлем в Одессе, но и многие православные не могли бы войти в униатский храм. О том, что запрещать российские книги на форуме – варварство и глупость. О том – всегда о том – как смертельно непонимание, не только глупыми умных, но и наоборот.

Но каков же итог этой львовской встречи? Вот они, Улицкая и Херсонский, два умных, честных, бесстрашных в своей честности человека. Оба всю жизнь были самодостаточны, эти люди книги, оба на склоне дней теряют то, что потерять немыслимо – обжитое пространство, язык, дружеские связи, понимание, где ты и с кем. Людмила Улицкая в те же почти дни написала от имени гражданина уходящей России: «Европа, прощай». Борис Херсонский вскоре поймет и напишет, что стал гражданином Украины.

И это кажется одним из самых поразительных (почти повседневных) чудес 2014 года. Это происходит с людьми в Украине, усиливая в нас, «российских друзьях», и надежду, и отчаяние – рождение гражданской нации! Ведь это, оказывается, возможно. И, может быть, станется и с нами? Или времени уже не будет – что-то его совсем мало осталось. А здесь, в Украине, человек к человеку – и…

Борис Херсонский всегда принадлежал к меньшинству и меньшинству среди меньшинства, меньшинству не горластому, а такому, тихому, которому куда труднее проявлять себя. Поэт – существо крылатое, не от мира сего. Врач среди больных. Не та национальность, не та вера, не тот язык, не тот политический выбор. Порой их всего-то и есть – Борис, и Люся, и премудрая кошка Бася.

Но когда в Открытом дневнике уверенно и твердо он говорит о своем гражданстве – и это новое, небывалое, принесенное 2014 годом – когда на презентации встает переводчик, ушедший добровольцем в АТО в первые же дни, и настойчиво допрашивает Бориса Херсонского – кого же еще – об опасности украинского национализма – то это и есть Украина. Гражданская нация, человеческая ответственность.

Открытый дневник – еще и история открытия. Обретения себя в народе. Он открывается новогодним стихотворением на русском языке и закачивается тем же стихотворением на украинском – не отступившись и на волос от своей идентичности, ни звука не потеряв из русского языка, Борис Херсонский обрел в этот год и язык Украины.

Одиссей возвратился. И дневник этот действительном «временем полный».