Не-интервью с Дж. П. Мануссакисом, или Как не упасть со статуи Свободы от экзистенциального головокружения

Не-интервью с Дж. П. Мануссакисом, или Как не упасть со статуи Свободы от экзистенциального головокружения

Беседа с американским феноменологом, основателем современной теоэстетики, архимандритом Пантелеимоном Мануссакисом (он же – проф.  Джон Мануссакис) состоялась в издательстве «Дух и литера» во время XII Международной конференции «Успенские чтения», при участии некоторых ее гостей и организаторов. 

Джон Пантелеймон Мануссакис: Постойте, это что, интервью!? Я думал, мы просто беседуем. Когда видишь включенный диктофон, сразу начинаешь говорить формально…

Дарья Морозова: Этого я от Вас вовсе не требую!

Дж. П. М.: Ну, так и быть, можете записывать. Только это будет НЕ-интервью.

Головокружение

(Оптимистичное начало)

Д. М.: О. Пантелеймон, вчера свой доклад Вы начали с «Геенны» о. Павла Флоренского[1] и Страшного суда согласно Оригену, а закончили его анализом эгологии Жан-Поля Сартра. Поясните связь одного с другим. Что в картине Сартра соответствует Страшному суду и Геенне?

Дж. П. М.: Да, Флоренский – и Ориген – представляли Страшный суд как разделение личности и характера. Они говорили о том, что склонность к самоутверждению – «характер» – уже в этой жизни должна быть отсечена от человеческой личности. Что Флоренский называет характером, то у Сартра фигурирует как Эго. Эго – это не  личность. Оно –  лишь поверхностная структура, изобретенная самим сознанием, не выносящим собственной свободы. Абсолютная свобода невыносима. Вот представьте, что Вы боитесь высоты…

Д. М.: Ну, боюсь иногда…

Дж. П. М.: Так чего же именно Вы боитесь?..  Вам не угрожает ничего извне. Все, что Вас пугает – это только отсутствие перила, которое ограничило бы Вашу свободу броситься вниз… Подобным образом, на концерте или на похоронах – там, где ну совершенно неуместно смеяться, – у человека неожиданно возникает страх, что он вдруг рассмеется или, скажем, встанет и закричит. Почему? У него рождается мысль: «Если я пожелаю это сделать, ничто не помешает мне». Это ужас собственной свободы; то, что экзистенциалисты называли головокружением или тошнотой…Также и с грехом: если мне в голову приходит какая-то греховная мысль, я оказываюсь в ситуации, когда ничто извне не препятствует моей свободе реализовать ее; я просто вынужден ее реализовать.

Д. М.: …незначительная идея вдруг становится центральной, и мы оказываемся перед единственной альтернативой: сделать это или не сделать (не думать о белой обезьяне…)

Дж. П. М.: Именно. Вот поэтому необходимо Эго: оно ограничивает бесконечную свободу нашего сознания. Но Эго – это не более, чем ложный Другой. Это ложное божество, подменяющее подлинность Другого.

Д. М.: Но я не понимаю, где же здесь преисподняя? Ведь по Сартру, как раз Другие – это ад…

К. Сигов, Дж. П. Мануссакис, Д. Морозова

К. Сигов, Дж. П. Мануссакис, Д. Морозова

Дж. П. М.: …Гм, это интересно… На первый взгляд,  кажется, что здесь  противоречие,  но на самом деле его нет.  Другой – это ад потому, что он ограничивает меня, определяет меня. Эго со всеми его правилами – это только интериоризация Другого. Другой – это истинный источник правил, а Эго – лишь его проекция.

Д. М.: Это что же, как в Лакановской стадии зеркала?

Дж. П. М.: Именно! Жак Лакан очень точно описывает это: правила, которые я вижу в поведении окружающих, конституируют мою структуру поведения, составляют мое Символическое…

Д. М.: Слушайте, как Вам удается читать Евангелие глазами Лакана, Сартра, Ницше, которые, кажется, не были от него в особом восторге?

Дж. П. М.: Вот не люблю я этих различий. Да, Сартр критиковал религию, но это не значит, что нам нечего у него взять. Мы не должны повторять ошибку тех, кто сводит христианскую веру к примитивной стереотипной схеме: они не видят философской глубины христианства. Но мы не должны рассуждать также, смотреть подобным образом на всю остальную философию. Я не люблю развешивать ярлыки: Ницше – атеист, Сартр – марксист, Лакан – фрейдист и т.д. Для меня Сартр, прежде всего, – феноменолог; а поскольку  в моем богословском рассуждении я исхожу из феноменологических предпосылок, его труды – для меня отличный источник. Атеистический мыслитель Сартр и богослов Левинас, по большему счету, используют  один  и тот  же метод – феноменологический.

Д. М.: В своих трудах Вы так радикально противопоставляете феноменологию всей предыдущей философской традиции, всей метафизической парадигме в целом, что у меня возник несколько странный вопрос… У святых отцов, даже у таких интеллектуалов, как, например, Григорий Нисский,  нередко встречаешь призыв оставить философию ради подлинного общения с Богом в молитве.  Можем ли мы сказать, что это относилось лишь к предыдущей  философской традиции, тогда как сегодня в нашем распоряжении есть такой интеллектуальный  инструментарий, который  способствуют, а не препятствует  подлинной встрече с Богом, и с миром?

Дж. П. М.: Да, в этом что-то есть… Ведь отцы говорили об определенной традиции, а именно, метафизической, о философии, опирающейся на Афины. А феноменологию эта традиция не удовлетворяла также как и отцов… Конечно, здесь нет места упрощенным схемам: например, у Гуссерля еще много Афин…И все же мы можем говорить о явном различии. Феноменология никогда не начинает с общего. Прежде, чем мы видим «чашку кофе» вообще, мы видим вот эту чашку кофе (вертит в руках пустую чашку от кофе). А эта чашка кофе отличается от «идеальной чашки кофе» тем, что мы никогда не видим ее целиком и полностью. Обратите внимание, как Вы видите эту чашку: Вы всегда видите только одну ее сторону. Зрение всегда частично. Но ум имеет свойство воспринимать все целостным. Поэтому эйдетическое восприятие наделяет вещи совершенством. Совершенство происходит из нашего ума, – это очень важно. Мир – не идеален, восприятие мира – не идеально. Но ум понимает лишь то, что идеально…Итак, я думаю, мы в праве рассуждать в этом ключе.

Люди

(Тут стали подключаться интересные люди, и разговор перешел «на личности»)

Александр Филоненко: О. Пантелеймон, Вы бы могли сказать пару слов о той академической среде, из которой Вы вышли? Расскажите нам историю, пожалуйста.

Дж. П. М.: Хорошо, я расскажу вам все. Я родился и вырос в Афинах, окончил там семинарию, служил в армии (так у нас положено), стал послушником и затем принял постриг в одном монастыре в самом центре Афин (по имени основателя он называется Петраки). Потом меня отправили изучать теологию в Бостон (в ту пору я даже не показал бы его на карте, и не знал английский, но мне пришлось ехать). В Колледже Святого Креста (Holy Cross) я получил магистерские дипломы по философии и по классической филологии (моя работа была посвящена «Гекубе» Еврипида), а позднее я защитил докторскую диссертацию по философии. Теперь я преподаю на философском факультете  в Holy Cross на полную ставку и служу в разных храмах в свободное от работы время. Вот, это все.

Константин Сигов: А где вы проходили докторантуру?

Дж. П. М.: Я писал диссертацию в Бостонском колледже (Boston College). Это огромный университет, очень красивый – как в «Гарри Потере». В сентябре они всегда приглашают профессоров из Европы с интенсивными месячными курсами, пользуясь тем, что в Европе семестр начинается в октябре. Таким образом у нас преподавали  Г.-Г.Гадамер, Ж.Л.Марион, Ж.Граиш, Ж. Таминьо, и другие. Мне посчастливилось изучать Левинаса с Жаком Таминьо, Хайдеггера и Лакана – с Вильямом Ричардсоном. Это чрезвычайно интересный персонаж, иезуитский священник и практикующий психоаналитик. Он учился у Хайдеггера и сотрудничал с Лаканом…

Лидия Лозовая: А, я помню, нам рассказывали какую-то забавную историю о Ричардсоне и Лакане!

Дж. П. М.: Несомненно. Существует великое множество анекдотов о нем и Лакане, а еще о нем и Хайдеггере…Сейчас он уже на пенсии, ему 90 лет, но он все еще очень здраво рассуждает. Конечно, можете представить, что для меня это много значило – общаться с учеником Хайдеггера, получить «моего Хайдеггера» из его рук…Но своим учителем я считаю, конечно, Мариона. В Бостонском Колледже мы много общались; он сразу почувствовал во мне родную душу – возможно, потому, что я грек: тоже иностранец…. Еще один из моих лучших друзей в Бостонском колледже – Ричард Керни, ученик П. Рикера и Ч. Тейлора, корреспондент Сартра и Деррида – разрабатывает, среди прочего, проблематику «анатеизма»: поиски Бога после Бога… Так что там была чрезвычайно насыщенная интеллектуальная атмосфера; хотя дело было в Штатах, мы чувствовали себя в Европе.

А в Нью-Йоркском университете мне довелось интервьюировать Деррида, причем непосредственно после 11 сентября. Трагедия произошла буквально на днях, поэтому мы все были очень напуганы, нельзя было летать… Я приехал в Нью-Йорк на автобусе; я должен был расспросить его о других вещах, но мы не могли не коснуться темы взрыва. Поэтому мы заговорили о теологии, о семье авраамических религий, об исламе: почему он остался вне Нового времени, что в нем несовместимо с Модерном… Это вопрос, насущный и для православия. Ведь наши отношения с Модерном тоже неоднозначны. Почему у нас не было Реформации? Почему у нас не было Просвещения?.. Вместе мы спустились на первый этаж,   –  он все еще дымился! Это был удивительный опыт…

К слову об а-философии и а-теологии

(А потом заговорили о пейзажах…) 

К. Сигов и Дж. П. Мануссакис

К. Сигов и Дж. П. Мануссакис

К. С.: После таких масштабных фигур, которых Вы упомянули – Рикер, Гадамер  –  что бы Вы сказали о сегодняшнем философском пейзаже? 

Дж. П. М.: Т.е. кого сегодня можно назвать значительными философами? Ну, Марион еще жив: на мой взгляд, это действительно величина…Кто еще? Лично мне близок французский философ, который еще не получил должного признания – Лакост. Но я не знаю, кого сегодня можно назвать по-настоящему влиятельным… Это проблема американской культуры: философы у нас не играют такую важную роль в обществе, как, скажем, во Франции, вообще в Европе. В Америке мы – по сути, маргиналы.

Д. М.: Вы считаете, что интеллектуалы в Америке маргинализированы?

Дж. П. М.: Да. В большой мере это проблема континентальной философии. Крупные государственные университеты – Ейль, Принстон, Гарвард и другие – не поддерживают эту философию. Просто они полагают, что аналитическая философия политически безопаснее. Она не затрагивает никаких политических вопросов. Это логика, это язык: вы можете целый день решать теорему ph=q, и никому на свете от этого не будет ни тепло, ни холодно. А континентальный философ – это всегда угроза для общества. Сартр – марксист и анархист, Хайдеггер – нацист, Ницше – атеист и т.д. Итак, это было сознательное решение государственных университетов не поддерживать континентальную философию, из-за ее предполагаемой политической подоплеки. Парадоксально, что католические школы до сих пор готовы иметь с ней дело. Поскольку они рассматривают все эти фигуры не в политическом и революционном контексте, а в контексте традиции мышления: от Фалеса до наших дней. И эта традиция для нас интересна…Тогда как в логике, к примеру, можно спокойно обойтись и без истории философии, она там не играет никакой роли. Если бы спросили Витгенштейна: Вы читали Аристотеля? – он мог бы ответить: А зачем мне читать Аристотеля? Такая философия создается в вакууме – здесь и сейчас. Здесь нет связи с традицией, понятия традиции не существует. Поэтому я сравнил бы аналитическую философию с протестантским богословием: нет нужды изучать отцов… В православии всегда была идея связи с традицией, идея апелляции к авторитетам, идея преемственности, даже если это критическая преемственность; протестантское богословие, теоретически, каждый раз должно начинать с нуля… Некоторые мои коллеги по факультету объясняют студентам, что аналитическая философия – это то, что называется философией, а континентальная философия – это мистика!  Для них это все – поэзия: Хайдеггер – это литература, это религия, это что угодно, только не философия

Л. Л.: Я сталкивалась с таким подходом в Германии, – у некоторых студентов, которые ранее изучали аналитическую философию, а потом были вынуждены познакомиться с современной континентальной. Деррида, например, казался им невыносимо нефилософским… Однако, для нашего университета это все странно: мы практически совсем не имеем дело с аналитической философией…

Дж. П. М.: Не переживайте, еще не вечер… Раньше такого не было и в Греции, но все совершенно изменилось. Знаете почему? Потому, что многие ездят учиться в другие страны, особенно в Англию. А в Англии, разумеется, англо-саксонская школа, Витгенштейн и т.п.; соответственно, возвращаясь, они преподают то, чему научились сами… Итак, сегодня в Америке, если имеешь степень по континентальной философии, лучшее место для тебя – это либо духовная школа, либо кафедры немецкой и французской филологии, либо сравнительное литературоведение. Практически нигде ты не сможешь преподавать на философском факультете – за редчайшими исключениями.

Д. М.: У нас в университете другая мода – «атеология», теология наизнанку… 

Дж. П. М.: Да, есть такая мода.

Д. М.: Я думаю, это странное явление: этот дискурс пытается освоить язык богословия, использовать логику богословия, но ни капли не интересуется самим содержанием богословской традиции, от которой он так непосредственно зависит…Ну, зачем им, они про это итак уже все знают. В текстах, более-менее связанных с богословием, наши студенты (не все, конечно) сразу начинают искать «винтики», за которые можно ухватиться, чтобы что-нибудь раскурочить (деконструировать). И они очень озадачиваются, когда не могут их найти, – как, например, в случае с книгами Ярослава Пеликана или вот с Вашей книгой…

Л. Л.: В итоге, у нас складывается не очень продуктивное противостояние лево-радикально-антиклерикально-прогрессивных «лучших сил» – и «всех остальных»…

Дж. П. М.: …На самом деле, я рад, что они в принципе интересуются чем-то: по крайней мере, они хотят читать, хотят думать, хотят что-то ломать. Нашим студентам нужна только чистая логика… А каковы их источники по атеологии: Тейлор? Капуто?

Л. Л.: Хобсбаум, Лукаш, Грамши, конечно, Лакан и Маркс… Жижек.

Дж. П. М.: О, Жижек исключительно православен! Жижек – просто отец Церкви. Никто не защищает христианство лучше Жижека. Чего вы смеетесь? Я серьезно. Мне часто доводится его цитировать. Он тоже выступал в Бостонском Колледже; это было бесподобно…Конечно, иногда интереснее смотреть, как он говорит, чем слушать, что он говорит. Да и его книги нуждаются в хорошем редакторе (ясное дело, он выпускает их чуть ли не каждый месяц…) Но тем не менее, я считаю, что он великолепен, некоторые из его идей просто гениальны…

Л. Л.: Теперь я поняла: Вы обязательно должны выступить у нас в Киево-Могилянской Академии!

Дж. П. М.: А, это был экзамен, Лидия?

Видеть – слышать – осязать

(Наконец, дошло дело и до теоэстетики)

А. Ф. О. Пантелеимон, а можно пару слов о Вашей книге Бог после метафизики?[2] Меня поразило, что она организована на основе трех чувств: зрение, слух, осязание. Дело в том, что однажды я построил свою лекцию по богословию на этой же самой схеме: зрение, слух, осязание. Ко мне подошел один приятель[3] и спросил, знаю ли я Мануссакиса. Я не знал… Точно также у меня было с Гумбрехтом: полное попадание: мне казалось, что он написал мою книгу. И я тоже не знал о нем ничего, пока одна студентка мне не рассказала…

Дж. П. М.: Да, Гумбрехта я тоже люблю. А к структуре моей книги я пришел не сразу… Пока нет организующей структуры, собранный материал напоминает материю без формы. И когда я искал эту форму, мне попался стих 1Послания от Иоанна: «О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши» (1:1). Эти слова я и взял за основу: видеть – слышать – осязать. И дальше все пошло как по маслу; все стало само находить себе место в этой структуре.

А. Ф.: Ваша книга, доступная пока только на английском, уже успела заинтересовать у нас очень многих, поскольку теоэстетики у нас не было, пожалуй, со времен Павла Флоренского. Сейчас появилась еще книга Дж. Б. Харта «Красота бесконечного» (меня эта книга интересует как забавный пример исключительно агонистического дискурса о мире…) Так что теперь у нас сложились два фан-клуба: Мануссакиса и Харта…

Дж. П. М.: Я думаю, вам нет нужды делиться на Хартовых и Мануссакисовых; нас можно смело сочетать…

А. Ф.: Правда, в нашей гуманитарии было еще такое явление, как Сергей Аверинцев. Ему удавалось теснейшим образом связывать богословие с чрезвычайно разносторонним культурологическим анализом…

Дж. П. М.: Как Вы сказали, Сергей Аверинцев? Так и надо делать. В богословие надо вкладывать все. Оно не должно быть сухой, исключительно интеллектуальной системой, – оно должно учитывать весь человеческий опыт, все сферы культуры. Это то, что я пытался осуществить в книге «Бог после метафизики», вводя сюжеты из живописи и музыки, поэзии и литературы, отталкиваясь в своем анализе от картин Брейгелевской серии «Пять чувств»…

Д. М.: Да, в Вашей книге музыке отводится очень важная роль. А какую музыку слушаете Вы сами?

Дж. П. М.: Разную… В частности, классическую: моя книга по теоэстетике написана под музыку Арво Пярта. Но в богослужении я предпочитаю византийский распев. Это просто небо!

Д. М.: Вы служите на английском?

Дж. П. М.: Только на греческом. Среди моих прихожан есть и греки – американские греки – и американцы, но я не согласен с мнением, что службу надо сделать как можно более понятной… Когда я слушаю доклад здесь на конференции, я слышу его первый и последний раз, и поэтому я пытаюсь схватить его содержание; я нуждаюсь в переводе. Но Литургия совершается примерно одинаково  каждый день, – и так две тысячи лет! Очевидно, я должен понять ее не в том же смысле, что доклад. Это понимание на совсем другом уровне. Дело не в том, способен ли мой ум охватить богослужение; это богослужение охватывает мой ум. Вы обращали внимание, как читают Евангелие? Его читают распевно: слова растягиваются, слоги расширяются, в определенных местах даже пропеваются, – это чтение втягивает меня внутрь, поглощает меня… Это совершенно особый тип общения с текстом.

Становление – движение – покой

(Немного Византии) 

Д. М.: Вы ведь занимаетесь, среди прочего, и патристикой?

Дж. П. М.: Да, сейчас я изучаю преп. Максима Исповедника. 

Д. М.: А что именно у него? 

Дж. П. М.: Движение. Максим Исповедник делает акцент на движении, на изменении. Он переворачивает с ног на голову классическую парадигму. Я хочу, прежде всего, проследить, откуда возникает эта идея: пока что мне кажется, что она беспрецедентна, она уникальна. Нечто подобное было разве что у Анаксагора, который полагал, что мир движется к своему телосу, и это движение есть совершенствование (я думаю, что Максим был знаком с мыслью Анаксагора: по крайней мере, он использует ряд его понятий: например, μοιρα). Во всех остальных системах движение оценивалось негативно, время оценивалось негативно. Выходит, что все, что ни делает человек,  – к худшему, поскольку история движется к концу. Это, в сущности, языческая идея! Вы ведь знаете эту триаду античной философии: στασις– γεννησις– κυνησις (покой – становление – движение)?  Преп. Максим – первый, кто переворачивает ее, получая новую формулу: становление – движение – покой.  Он полностью изменяет представление об истории, о преобразовании. Вплоть до того, что он даже проблематизирует идею Грехопадения. Поскольку идея падения подразумевает первоначальное совершенство. А его, по Максиму, не существовало. То, что мы называем Раем, – это лишь прообраз эсхатологического Рая. История предстает не результатом ошибки и не наказанием за эту ошибку, а путем к совершенству. Даже само зло, неизбежно присутствующее в истории, оказывается пособием в поиске блага… Это наводит на мысль о преемственности: подхватывает ли кто-нибудь эту идею? Я думаю, что после Максима к ней приближался только Кьеркегор,  –  да и он только лишь приближался…

Д. М.: Вы знаете, мне кажется, что последователями Максима в этом отношении можно также назвать преп. Симеона Нового Богослова (XI в.) и его ученика преп. Никиту Стифата (XI-XII вв.),  – они оба рассматривали Рай лишь как некое начало предполагаемого развития… Я считаю, что это смело можно называть святоотеческим экзистенциализмом: экзистенция имеет свой смысл, она уникальна, она неотменима. Многие люди отказываются верить в это, воспринимая христианство просто как разновидность идеализма,  – словно речь идет лишь о том, чтобы уподобиться неким априорным идеальным формам… И Максим Исповедник считается как раз одним из наиболее ярких представителей платонического идеализма в патристике!

Дж. П. М.: Максим? Я бы с этим не согласился! (А Вы опять записываете, Дарья…) Максим положил много трудов на то, чтобы освободить христианскую мысль от платонического пленения. У Платона мы никогда не нашли бы позитивной оценки движения, позитивной оценки истории. Думаю, Максима считают платоником из-за его учения о логосах, и из-за влияния Дионисия – действительного неоплатоника. Но Максим, как и Дионисий, просто пользовался единственным философским языком, который был в его распоряжении. Что они делали, это вводили в этот язык маленькие изменения, но эти нюансы порой имели решающее значение! Например, Максим использовал платоническую триаду, но изменил ее порядок,  –  и это изменило все. То же самое с логосами. В «Федоне» логосы – это идеи; они не вертикальны, они горизонтальны, они играют роль конечных причин. К примеру, Сократ говорит здесь, что прекрасное становится прекрасным благодаря «прекрасному». Но это тоже можно понимать по-разному. Он имеет в виду, что то, что прекрасно сегодня, прекрасно благодаря подобию тому, что будет прекрасно в конце, – это процесс…  Итак, несомненно, что отцы использовали неоплатонизм, использовали стоицизм и т.д. – но весь вопрос в том, как они использовали это античное наследие. Они прибавили к этой системе нечто, принципиально несвойственное ей – идею ипостаси, личности, а тем самым мысль о превосходстве индивидуального над всеобщим. Это мы можем наблюдать уже у каппадокийских отцов. Собственно, вся идея прав человека, которая так важна для нас сегодня, происходит из святоотеческого учения о личности. Личность имеет свою целостность, свое достоинство, и ее невозможно подчинить, невозможно поставить ниже универсального…Сейчас в Греции много полемизируют о Максиме и его наследии: считать ли волю характеристикой природы или же личности.

Д. М.: Что, до сих пор? Разве они не решили этот вопрос в VI веке?

Дж. П. М.: До сих пор. В Греции ничего не прекращается. Там время не идет вперед.

Д. М.: Да уж. Русский церковный историк Карташев, упоминая, что на Вселенских Соборах присутствовало, как правило, множество восточных епископов и только несколько римских легатов, комментировал это евангельским афоризмом: «не здоровые имеют нужду во враче, но больные» (Мф. 9:12). Т.е. богословские полемики – давняя греческая болезнь. Такая божественная болезнь…

Дж. П. М.: Что-то в этом есть. Но это и правда, и неправда. Исторически, действительно, все ереси приходили с Востока, – но и все богословие приходило с Востока. Ведь каждая ересь помогала в понимании истинной веры.  Что делали все еретики? Они пытались найти смысл в чем-то, разобраться в вере. И тем самым их ошибки способствовали самоопределению православного христианства. Если бы их не было, выражение нашей веры было бы весьма примитивным, оно никогда не стало бы столь выверенным и утонченным, каким мы его знаем.

P. S.

(На прощанье мы, конечно, показали наши книжки)

Алексей Сигов: А как Вы относитесь к переводу?

Дж. П. М.: Перевод – это слишком мучительно. У меня не хватает нервов на это занятие! Я пытался было перевести с английского на греческий книгу Патриарха Варфоломея Encountering the Mystery, однако понял, что это огромный труд, и предпочел написать предисловие…

Д. М.: Неужели!? А я таки перевела ее на украинский; мы только что издали ее. Вот, смотрите: украинское название — «Віч-на-віч із Тайною» (что-то вроде “Eye-to-eye With the Mystery”).

Дж. П. М.: Правда? На самом деле, название очень хорошее, оно соответствует этимологии понятия просопон, лицо, личность: «обращаться к глазам» Другого.

К. С.: А это книга П. Рикера «Идеология и утопия», с картиной Малевича на обложке. Как Вы думаете, кто из этих девушек Идеология, а кто Утопия?

Дж. П. М.: Идеология – больше… Утопия нюхает цветочек…


[1] 8-е Письмо Столпа и утверждения истины.

[2] Manoussakis J. P. God After Metaphysics. A Theological Aesthetic. / J. P. Manoussakis:IndianaUniversity Press, 2007. Русский перевод книги готовится в издательстве «Дух и литера».

[3] Юрий Черноморец это был.