Монтень Мишель

Мишель Эйкем де Монтень (Michel Eyquem de Montaigne, 1533 – 1592) – французский богослов, философ и писатель, эссеист-моралист, общественный деятель. Автор знаменитого произведения «Опыты» (укр. пер. – Проби. – К.: Дух і літера, 2005-2006. — т. І, ІІ, ІІІ), над которым он работал почти всю свою жизнь.

Мишель Монтень вырос в купеческой семье, изучал философию в Гиенском колледже и Университетах Бордо и Тулузы. Был членом парламента Бордо и дважды избирался мэром этого города. На его философское становление повлияли идеи стоицизма и скептицизма.

В юности – стоик, с годами – скептик

В 1575 г. Монтень начинает писать Апологию Раймунда Сабундского, раздел объемом 200 страниц, который войдет в Книгу II, не прекращая при этом писать Книгу І. Вот почему первое издание Опытов, бордосское, текст А, 1580 года, могло появиться в двух томах, т.е., поместить первую и вторую книгу. А через два года вышло и второе издание, дополненное впечатлениями, полученными от поездки и от чтения итальянцев Тассо, Гуаццо и Варька.

По личному признанию Монтеня, Пробы должны были иметь некий центр. «Гротески» должны были окружать главную картину определенного произведения Ла Боэси. Однако немало воды утекло между этим замыслом и первым изданием: многолетняя работа над Апологией Раймунда Сабундского, усиление скептицизма, ранняя потеря автора Рассуждения о добровольном рабстве. В первом издании 1580 г. Апология выступает как монумент, возведенный на конкретном сюжете, на теологии Сабундского, и где Монтень решает выступать вместо автора. Вот почему произведение предстает как лабиринт (Мишель Бютор): имеет видимый вход и выход, начало и конец, но его темы возвращаются обратно и перекрещиваются между собой. Более того, они не соответствуют данному разделу: немалая часть их обещает быть или развивается где-нибудь в другом месте. Апология выглядит центральной лишь из-за солидной массы своих страниц.

Писание Опытов ведет Монтеня, волей-неволей, к дальнейшим смещениям центра, так будто бы, если тему уже поднято, то превыше всего остается манера письма, а не какое-то вымученное содержание. Забывчивость, о которой заявляет Монтень, служит неким странным поводом: он оправдывает постоянное перечитывание произведения и одновременно очень нужные дополнения, потому что, видите, прошел определенный отрезок времени и изложенный сюжет уже не совсем тот. Он оправдывает так называемый беспорядок книжки; читатель же, запоминая по-своему, читает текст подряд, не различая друг от друга повороты той или иной мысли, которая, невольно, убегает от нас.

Большинство элементов, присущих технике монтенивского письма, вызывают мысль о каком-то тексте, на который натолкнулся Монтень-читатель. Прежде всего Монтень – читатель чужих книг. Он начинает с этого. Берется использовать тот или иной пример и часто пересказывает историю по памяти, рискуя при этом ошибиться, поскольку путает, как лично сознается, свои источники. Цитаты в целом выглядят более точными и подлинными. Их – легион. «Кто-то, пожалуй, скажет, что я здесь только собрал чужие цветы, а от меня самого – только нитка, их связующая». Заимствования в стародавних авторов или в святоотеческих произведениях не всегда отмечены шрифтом или представлены отдельно. Поэтому изучение монтеневских источников очень плодотворное, хотя не всегда конечное. Ибо его «нитка», конечно, длиннее, чем само заимствование, и часто, вырванная из контекста, искажает первоначальный смысл. Особенно это бросается в глаза при цитировании Платона, святого Августина или Экклезиаста. Монтень постоянно сопоставляет чужой пример или цитату со своим личным опытом. Связь между чтением других, чтением себя и своей практикой такая интимная, что их следует демаркировать. Тайная нить существует, как существует она в каждом образце ассоциативного мышления. Если мы воспринимаем сюрреалистическое письмо, то должны воспринимать его и в Монтеня.
Стародавние дали Монтеню то, что они принесли другим авторам XVI столетия: открытие, что цитаты, заимствования и примечания на берегах книжек тоже составляют предмет изучения. Однако Монтень в Опытах идет своим путем: другие авторы нужны ему для того, чтобы помочь высказаться самому.

Опыты пронизывает авторская сквозная идея изображения самого себя. «Я выставляю напоказ всего себя: что-то будто скелет, где с одного взгляда можно увидеть жили, мышцы, сухожилия, каждая составляющая на своем месте. Я описываю не свои движения, а себя самого, свою сущность». Итак, перед нами нагота личной и человеческой природы, а не изображение судьбы человеческой, взятой за модель. Это передает и стиль, в котором тогда наблюдается более легкомыслия, непосредственности, чем это обычно позволяет его творческий почерк. Монтень отказывается всякого поэтического рвения, даже там, где собирается писать прозу «с заносами и эскападами». Жанр Опытов придерживается эпистолы и диалога куда крепче, чем барочная эстетика, которая тяготеет, при всем обилии образов, к единству значения.

Монтеневские образы, особенно метафоры, ничем не отличаются от самого дискурса. Хотя многие из них заимствованы, они являются составляющими изложения и развития произведения и никогда не фигурируют в виде украшения некоего идеального мира. Образы являются не только материализацией текста, поэтическими вкраплениями в конкретику, а сами по себе определяют материальную и чувственную природу Опытов. Монтень больше прибегает к метафорам, чем к теоретическим соображениям, способным быстрее только все свести к общим местам. Чтение Опытов в их метафорическом свете дает представление о своеобразии разных философских школ, пройденных их создателями, и вновь возвращает нас к классическому определению скептицизма, стоицизма, эпикуреизма и прагматизма.

Анатоль Перепадя