Край живописи Галины Григорьевой

Празднично и просто открывается мир живописи Галины Сергеевны Григорьевой. Каждый по-своему вновь видит этот живой, растущий мир, будь ты добрый знакомый, новый гость или давний друг. На пороге этого мира впору и мне  честно спросить себя: видел ли я раньше — хоть краем глаза — этот дивный край?

Почему я забыл, с каким невыразимым изяществом эта девочка бежит по траве сквозь благодарный ей воздух? Зачем я стер из моей памяти это прикосновение к телу дерева без малейшего оттенка навязчивости. Или я оглох, что не слышу, как поет луч свою «Песнь песней» чистой купальщице, выходящей из озера? Или я струсил и бежал из этого «слишком» чистого и открытого для радости простора? Отчего даже детям моим я боюсь хоть намеком или колядкой указать на эти следы живой Жизни, которая всегда у человека под рукой, как его собственные отпечатки пальцев?

Кто дал отвагу Галине Григорьевой вглядываться в этот рай, оставив за спиной (и за гранью холста) самоослепленную саморекламой столицу? Кто даст мне решимость последовать за ее взглядом, вникнуть в его движение в глубь естества (туда, за черту моего экрана, куда никакая «мышка» не пролезет)?

За ветками сада Григорьевой не видно ни кролика, ни зеркала, ни Алисы, но все ведет к новому невероятному путешествию в страну, где не боятся любить друг друга.

Бывает же такое, но даже человек робкого десятка однажды перестает отмахиваться, увиливать, отшучиваться и вдруг подхватывает одним духом песню этой страны, которую знает наизусть: «Рай розвився – Господь звеселився…» Ради Бога, не слушайте лукавый шепот о том, что, мол, подобная благодать бывает только в одиноких мечтах; чепуха какая!

Каждый удар кисти Григорьевой подает сигнал собеседнику и пробуждает его от унылой или горделивой «мечты» о себе. Тебе и мне вручено приглашение: «Войди в простор между живущими — радость жизни твоей и моей».

Личный опыт художника парадоксально связан с историческим опытом современников и соотечественников. Довоенные годы раннего детства, поездки с отцом художником по Днепру, перед рассветом, до Канева и Тарасовой горы. Неизгладимая память детства о рае стала основной темой внутренней жизни и – живописи. Подлинность такого свидетельства открывает другой возможный горизонт ее поколения. Ему выпало родиться в бесчеловечной империи в разгар тоталитарной агрессии  ада, претендующего вытеснить рай с лица земли. Сопротивление этой агрессии и теперь не утратило своей актуальности. Выбор художника сохранил всю свою остроту. Сопротивление бесчеловечному стилю поведения вчера и рекламному «продвижению» пекла сегодня. Отсюда этос художников григорьевского круга: Григория Гавриленко, Георгия Якутовича, Зои Лерман, Анатолия Лимарева, Михаила Вайнштейна, Александра Агафонова, Акима Левича, Бориса Лекаря, Ирины Вышеславской, Ольги Рапай, Павла Макова, Бориса Эгиазаряна, Павла Фишеля, Светланы Карунской, Ирины Пастернак, Ивана Григорьева и других.

 Вспомним про одну выразительную особенность истоков киевской иконографии. В соборе св. Софии во всеобъемлющем универсуме мозаик и фресок XI века  не поместили стандартные сцены «адских мук» на западных стенах. Исключение сюжетов пекла из ранней иконографии Софии Киевской не могло быть случайным; согласно глубокому убеждению С. Б. Крымского такой выбор стал манифестацией софийной традиции. Не менее важен для нас сегодня неопровержимый факт избрания данного взгляда на вещи такими людьми, как философ Крымский и художник Григорьева.

«Но ведь так труден подобный взгляд на мир!», – возразят усталые голоса. «Труднее наоборот», – остроумно парирует композитор В. В. Сильвестров. И приводит мысль Григория Сковороды: «Спасибо Тебе, Господи, что сделал трудное ненужным, а нужное – нетрудным». И еще простую пару: «Как трудно быть злым, и как легко быть добрым». Дерзновение этой позиции не в кажущейся простоватости, а в отказе признать разрыв, якобы отдаливший нас от времени, «когда легче было любить, чем ненавидеть».

Разве это время может возвращаться? И каждый на свой страх и риск принимает решение о его возвратимости? «Да», – невозмутимо отвечают люди, рожденные в 30-е годы, нам маловерам, рожденным в послесталинские относительно вегетарианские времена. Киеву и миру есть за что благодарить поколение Григорьевой, Сильвестрова и Крымского. В эпоху разрушения вековых культурных навыков, за рамками освященных временем стен и схем, они явили в новых формах неистребимость софийного лейтмотива. И сегодня они помогают открывать освобождающую легкость нового взгляда, нового слуха и новой мысли.

 Смелость художника сегодня ведет к решительному отказу от всего набора внешних эпатирующих жестов, которые были растиражированы и исчерпаны до конца прошлого столетия. Поиск новой формы мастер видит в другом. Новые холсты Григорьевой  подробно и достоверно описывают вполне определенный жизненный простор и запечатленный опыт присутствия в нем. Кто здесь является главной героиней? Ее черты, движения, пластика переходят из рисунка в рисунок, но самое главное: ее глазами увидено дивное великолепие этого края. Родная сестра той «девочки надежды», о которой говорил Шарль Пеги.  Творца миров более всего на свете удивляет она: «Надежда – это девочка, немудрящая с виду. Она пришла в мир на Рождество в прошлом году. Она все еще играет с дядюшкой Январем. С его деревянными башмачками на немецкий манер, покрытыми писаным инеем. И с его деревянным волом и ослом на немецкий манер. Крашеными». Поэт подсказывает нам первое значение игрушек, они – символы общения с девочкой надеждой. Игрушки среди цветов – это дорожные знаки надежды на пути в страну Григорьевой. Их роль не сводится к цветовым пятнам пейзажа или натюрморта. Они – свидетели того, что честная игра не сломлена и живой контакт с надеждой не утрачен: « Ей одной, что не дает упасть другим, ей дано пронизать миры…» (Ш. Пеги). Лик ее – образ свободной страны; радикально осмысленный простор жизни и значит «рай».

Ее довоенная кукла жива, не разбита. Она не стала чучелом на очередной инсталляции «прощай, детство!». Ее не отдали силам распада и руины. Не сдали. Она в кругу общения живых, рожденных до войны и после войны. Она – живая ось игры младенцев и стариков, друг детства многих поколений, связующий мотив, внятный для разных языков, вер и культур. Символ суверенной державы. Она прошла сквозь такие катастрофы истории, что уже не боится вердиктов о психологических кризисах, комплексах  и цензуры, стирающей память про рай детства.

Живопись Григорьевой здесь и теперь приносит свидетельство о таком образе бытия, который ничего общего не имеет с миражом идеологов и иллюзионистов. Вот холст, он соткан свежим дыханием столь тонкой игры цветов и соцветий, что его не спутаешь с монтажем экзотических предметов, привычно обходящихся без воздуха. Музыкальная кисть Григорьевой поверх узких цеховых барьеров возобновляет перекличку свободного содружества живописцев и фотографов,  философов и поэтов. Во дворе никого не сторожит злая собака. Рай без ограды, тут сорванные женской рукой цветы остаются живыми. А отношения не ранят, не сковывают «лихим взглядом». Внимательно вслушиваясь в тихое пение  красок, быть может, вы быстрее найдете ответ на вопрос, который меня не оставляет: как благодарить того, кто открывает нам здесь на грешной земле край неба, край жизни, край живописи?

                                                                                             Константин Сигов

                                                                           Киево-Могилянская Академия

                                                                                                           Март 2009


[1] Статья  выросла из отклика на совместную выставку художников Галины Григорьевой и Ирины Пастернак «Рай розвився…»,  которая состоялась накануне Рождественских праздников 2007 года в галерее Культурно-художественного Центра Киево-Могилянской Академии им. Елены Замостян. Дальнейшие впечатления помогли развить начальную параллель.