Историософия «Слова о Законе и благодати»

Антоний, Архиепископ Бориспольский,
ректор Киевской Духовной Академии и Семинарии

В контексте прошедших юбилейных торжеств, посвященных 1020-летию Крещения Руси и привлекших внимание церковных и светских кругов Украины и других государств, уместно еще раз обратиться к великому событию нашей истории: Крещению киевлян равноапостольным князем Владимиром Великим.

Данное событие неоднократно становилось предметом размышлений выдающихся мыслителей, получая самые разнообразные оценки, однако, на наш взгляд, было бы весьма интересным вспомнить самый ранний опыт русской историософии.

Митрополит Иларион, автор известного литературного памятника Древней Руси «Слово о Законе и благодати», справедливо именуется первым русским философом истории. Не будем останавливаться на проблеме авторства и датировки этого замечательного произведения, а сосредоточимся на его содержании, пытаясь понять и выделить его основные историософские идеи.

Уже в самом начале «Слова» автор намечает «программу» своего произведения:
О Законе, через Моисея данном, и о Благодати и Истине через Иисуса Христа явленной, и как Закон отошел, Благодать и Истина всю землю наполнили, и вера на все народы распространилась, и до нашего народа русского (дошла). И похвала князю нашему Владимиру, которым мы крещены были.1

Таким образом, мысль писателя движется примерно по следующему вектору: ожидание и пришествие Господа Иисуса Христа — проповедь Евангелия по всему миру — обращение Руси Иларион понимает, что событие, совершенное равноапостольным князем Владимиром, радикально изменило дальнейший путь его народа, поставив перед собой тяжелейшую задачу — осмыслить историю, что, по верному замечанию Н. К. Гаврюшина, «сложно, прежде всего, тем, что в святоотеческих писаниях непросто найти необходимые точки опоры, и в поздней византийской книжности мало чему можно поучиться»,2 Иларион принимается за тему, которая станет одной из ведущих для русской мысли на протяжении тысячелетия — осмысления пути Руси.

Это выделяет митрополита Илариона как выдающегося и оригинального мыслителя, даже несмотря на то, что он часто использует образы и аргументы, ставшие общими местами еще в византийской письменности. Например, образ Сарры и Агари, употребленный еще Апостолом Павлом (Гал. 3), а потом и многими другими, в частности Климентом Александрийским. Тем не менее, Иларион не просто начетчик, нанизывающий один за другим заимствованные из византийской письменности образы, аллюзии, идеи: он гармонично вплетает историю Руси в историю христианской Церкви.

Уже первая часть произведения, которую можно условно назвать антииудейской, — не просто дань традиционной полемике, которую вела христианская Церковь на протяжении всей истории Византии, даже в позднюю эпоху («Беседа с иудеем» Иоанна Кантакузина, XIV в.), но осмысление истории в категориях евангельского благовестия: тени и истины, обетование и исполнения. Такой подход естественен для любого христианского мыслителя.

Конечно, для Илариона христианство не ветвь и не ответвление ветхозаветной веры, а ее исполнение, автор сразу же, в самом начале произведения подчеркивает: «Благословен Господь Бог Израилев, Бог христианский!»,3 указывая, тем самым, не только на то, что христиане соблюдает веру в Бога Авраама, Исаака и Иакова, но и, что важно в контексте его историософии, на преемственность народом христианским положения и избранничества народа еврейского.

Критерием различия между Законом (иудейской верой) и Благодатью (христианством) является, согласно Илариону, исполнение обетований: если Закон лишь готовил к принятию Христа и этим его значение ограничено, то вера Церкви прямо открывает путь ко спасению, к вечной жизни в Боге уже всем принявшим крещение. Это учение автор доказывает демонстрацией довольно длинного ряда библейских текстов. Очевидно, что материалом для историософского размышления Илариона, прежде всего, служит Священное Писание.

Многими исследователями «Слова» высказывалось предположение, что в то время, когда произведение было создано и произнесено, антииудейская полемика осознавалась как особенно актуальная: известна неудавшаяся попытка иудейских эмиссаров склонить Владимира Великого к принятию своей веры, когда он серьезно задумался над принятием государственной религии. Сам факт того, что князь киевский рассматривал иудаизм как возможную религию Руси, свидетельствует об оживленном характере отношений между иудеями и Русью. К тому же, известно долгое противостояние между Киевской Русью и Хазарским каганатом, правящая элита которого исповедовала иудаизм.

Вероятно, мнение историков не только о чисто религиозных, но и политических мотивах написания первой части «Слова» не лишено основания, что, впрочем, ни в коей мере не умаляет именно религиозных побуждений Илариона. Автор, в порядке вещей, при написании может руководствоваться сразу несколькими побуждениями. Искать один единственный мотив творчества было бы в корне неверно: человек принадлежит религии, государству, семье, народу и в силу этого имеет и защищает интересы и руководствуется в своей жизни тем, что считает ценностью! Звучащая в «Слове о Законе и Благодати» полемическая тема была порождена не только религиозным сознанием, но и, несомненно, самой реальной жизнью, что лишний раз доказывает, как сплетаются различные интересы, мотивы, побуждения.

Далее обращение Руси к Православию понимается Иларионом в рамках учения о промысле Божием относительно человечества. Многочисленные библейские аналогии, которые присутствуют в тексте «Слова», позволяют автору рассматривать Киевскую Русь как государство, принятое в ряд других христианских государств, а саму возможность приобщения к истинной религии он видит в «щедрости», то есть во вселенском характере христианской веры: И к тому же, оправдание иудейское скупо было, из-за ревности не распространялось на другие народы, но только в Иудее одной было. Христианское же спасение благо и щедро простирается во все края земные…4 И подобало Благодати и Истине над новыми народами воссиять. Ибо вера благодатная по всей земле распространилась и до нашего народа русского дошла.5

Подчеркивая связь крещения русского народа с личностью святого князя Владимира Великого, Иларион сравнивает его деяния с деятельностью выдающихся просветителей и миссионеров:
Хвалит же хвалебным гласом римская страна Петра и Павла, от них уверовавшая в Иисуса Христа, Сына Божия, Асия и Эфес, и Патмос — Иоанна Богослова. Индия — Фому, Египет — Марка. Все страны, и города, и народы чтут и славят каждый своего учителя, научившего их православной вере. Похвалим же и мы, по силе нашей, малыми похвалами, великое и дивное сотворившего, нашего учителя и наставника, великого князя земли нашей Владимира.6

Говоря о погружении Руси в губительное идолослужение, Иларион, однако, понимает весь потенциал своей земли, все ее силу и мощь: «Ибо не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли».7 Он интуитивно ощущает, что Русь через принятие Православия вступает в отношение с культурой Византии, и через это преодолевает свою языческую замкнутость и ограниченность, включается в универсальную христианскую культуру, прини¬мается, как бы банально это ни звучало, в семью христианской цивилизации: «Она осознала себя самое и свое место в ряду, выходящем далеко за пределы житейской эмпирии; она стала культурой в полном значении этого слова», — писал о принявшей Православие Руси выдающийся знаток русской и византийской культуры Сергей Аверинцев.8

Нередко звучали и звучат высказывания о насильственном обращении Владимиром Великим своего народа в христианство. Следует заметить, что критиковать, а тем более судить события далеких дней с точки зрения ценностей и взглядов современности в корне неверно. В конце концов, с большой долей вероятности можно предположить, что уже через 100, а тем паче 1000 лет наши с вами деяния будут критиковаться и даже отвергаться потомками с точки зрения их ценностей и морали.

В те времена не только киевский князь, но и многие другие государи Европы силой обращали в христианство своих поданных. Но будь это только насилием, никогда не были бы созданы такие шедевры мировой культуры, как Киево-Печерская Лавра, собор Святой Софии и многие другие! Рабствующий дух не способен на творчество, тем паче на великое. Существование таких памятников доказывает, что если и не всеми, то, во всяком случае, многими христианство было принято всем сердцем и в сочетании с национальными талантами привело к значительным культурным успехам. К тому же святой Владимир не только принимал веру, но включал свое государство в самую развитую на то время культуру. Приняв веру, Киевская Русь получила возможность не просто заимствовать, а приобщиться к шедеврам византийской культуры, которые до сих пор служат источником вдохновения.

Несомненно, вера — вещь интимная и сугубо личная, но никто и не вмешивался и не вмешается в переживания человека, так как это невозможно в принципе. А религия и уж тем более христианство мыслится как общество верующих. Принцип общественности, общения, а, главное, совместного духовного роста лежит в самой основе христианства с его представлением о Церкви, которое так замечательно выразил Апостол Павел в своих посланиях. Следует понимать, если бы святой князь принял крещение только лично, то это породило бы общественную раздвоенность, при которой есть элита и вера элиты (вспомним, например, ситуацию в том же Хазарском каганате) и так называемые социальные низы; но именно этого не произошло при принятии крещения всем народом, тогда как при всевозможных различиях — экономических, социальных и прочих — именно христианская вера связала воедино народ Киевской Руси!

Интересной, на наш взгляд, является мысль Илариона об Иерусалиме:
Теперь не только у них, но и у нас Христос Царем зовется. Он с матерью своей Еленой Крест от Иерусалима принес (и), по всему миру своему разослав, веру утвердил. Ты же с бабкой своей Ольгой принес Крест из Нового Иерусалима, Константинова града и, по всей земле своей поставив, утвердил веру. Ибо ты подобен ему.9

Всем известно, сколько внимания будет уделено русскими мыслителями идее «Москва — Третий Рим», провозглашающей Русь религиозной, культурной и политической преемницей Византии. Но, как видим, подобного рода взгляд не чужд уже Илариону, хотя и строит он его в несколько ином ракурсе: на основании идеи Иерусалима как избранного города и Константинополя как нового Иерусалима. Тем не менее, в истории все-таки получила преобладание парадигма, в которой первенствующее место отводится не Иерусалиму, а Риму.

Крещение навсегда изменило положение Киевской Руси: в памяти народа Киев навсегда упрочился как место явления великой милости Божьей, как святой город. Известный философ Георгий Федотов скажет: «Неподвижной православной вехой в судьбе России является Киев, то есть идея Киева. Народ русский во все века своего существования видел в Киеве величайшую святыню, не уставал паломничать к нему и в былинах славил чудный город».10 Интерпретация истории со стороны митрополита Илариона — не просто риторика, отвлеченное умствование, абстракция, как и сама историософия ни в коей мере не была и не будет отвлеченной наукой. С появлением христианства история, писал Сергей Аверинцев, «перестает сводиться к эпическому, почти природному ритму войн, побед, катастроф, она предстает как явление смысла, по своей сложности требующего интерпретации, как система дальнодействующих связей, в которой актуальны Авраам и царь Давид, греческие мудрецы и Александр Македонский, персонажи Нового Завета и император Константин».11

В ней осуществляется становление религиозно-исторического самосознания народа, вырабатываются ценности и нащупываются пути развития нации. Без осмысления народом своего пути, редуцировании всего только к экономическим и политическим потребностям, народ превращается в общество потребителей.
Тема принятия веры и пути народа будет основной для многих философов и богословов на протяжении всей истории Руси. Оцениваемый по-разному — вплоть до отрицания и признания необходимости изживать херсонесское наследие (как говорил один из персонажей «У стен Херсонеса» С. Н. Булгакова), — именно первый опыт историософии, сохранивший еще радость и даже, если так можно выразиться, оптимизм от пережитого события и описанный автором, который не знал ни татаро-монгольского ига, ни смутного времени, ни перипетий XVII века, ни споров западников и славянофилов, особенно интересен и ценен. И в наше время всевозможных сомнений опыт историософии Илариона представляется актуальным и могущим послужить примером чисто церковного восприятия истории и судеб народа, на который 1020 лет назад «потек источник евангельский, напоя всю землю нашу».12

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Иларион. Слово о Законе и Благодати. М., 1994. С. 29.
2. Гаврюшин Н. К. Пути русской православной религиозной мысли. // Речь на Годичном Акте Московской Духовной Академии 14.Х.1988.
3. Иларион, там же, с. 29.
4. Там же, с. 42.
5. Там же, с. 61.
6. Там же.
7. Там же, с. 73.
8. Сергей Аверинцев. Крещение Руси и путь русской культуры. // Дружба: ее формы, испытания и дары. Успенские чтения. К.: Дух и литера, 2008. С. 410.
9. Иларион, там же, с. 91.
10. Георгий Федотов. Три столицы. // Вёрсты. Париж, 1926, № 1, с.158.
11. Сергей Аверинцев. Крещение Руси и путь русской культуры. Там же,
с. 411.
12. Иларион, там же, с. 63.