Исчезнувший город. Свидетельства узника варшавского гетто

Михаил Гольд

Мішель Мазор. Зникле мiсто. Свiдчення в’язня варшавського гетто. – К.: Дух і літера, 2010. — 240 с.

Существует мнение, что самые честные свидетельства о Холокосте оставили те, кто его не пережил. Мол, уцелевшие в своих эмоциональных интерпретациях прошлого неизбежно субъективны… К племяннику Шолом-Алейхема Мишелю Мазору это едва ли относится. Его суждения взвешенны, упреки аргументированны, смягчающие обстоятельства прописаны детально — недаром автор в послевоенные годы входил в правление Союза русских адвокатов во Франции.

А тогда, в начале 1940-х, президент Центральной комиссии жилищных комитетов варшавского гетто Мазор стоял в оппозиции к юденрату, который в книге он обвиняет во многих грехах: крышевании еврейской полиции (читай — банды гангстеров), тотальной коррупции, но главное — в преступном равнодушии к наиболее обездоленным членам общины. Своеобразный парламент гетто, жилищные комитеты формировались в каждом многоквартирном доме, где на общем собрании избирали президента, секретаря, казначея. Для решения внутренних конфликтов созывался арбитражный суд — люди, жившие в кафкианской атмосфере, сохраняли базовые ценности привычного миропорядка. Однажды Мазора упрекнули: мол, негоже играть в английский парламент. «Вы правы, — ответил адвокат, — в какой-то степени это игра, но я предпочитаю ее игре в тоталитаризм».

Все попытки юденрата прибрать комитеты к рукам наталкивались на сопротивление жильцов. Не действовала даже излюбленная ссылка — на «категоричные требования» (как правило, выдуманные) немцев. Тем не менее реальная власть (в отпущенных немцами пределах) была у юденрата, провозгласившего принцип «свободной игры экономических сил». На главном проспекте гетто — улице Лешно — сверкали вывески двух десятков ресторанов. Интерьеры «Штуки», «Сплендида», «Негреско» были исполнены с исключительным вкусом, меню разнообразно, витрины с вином и холодными закусками соблазнительны. Одно плохо — перед этими роскошными витринами падали в голодные обмороки многочисленные нищие. Проще всего было бы закрыть рестораны — правда, резонно замечает автор, это не уменьшило бы количества голодных. К тому же там возникала иллюзия нормальной жизни — а в городе, который немцы считали кладбищем, это было своеобразной формой протеста. Однако социальный разрыв надо было как-то сокращать, и после длительных размышлений юденрат постановил: 10% от суммы каждого счета отчислять на социальную помощь. Но собирались эти деньги под присмотром агентов юденрата, как правило, весьма чутких к материальным аргументам рестораторов.

Социальная деятельность жилищных комитетов была более прозрачна. С каждого взимался ежемесячный налог, а президент комитета, человек очень состоятельный, лично помогал нуждающимся. По вечерам работал буфет, люди за столиками баловались картами. Игроки платили процент от выигрыша в пользу комитета, выручка буфета шла в тот же фонд.

Тем не менее нищета, тиф и голод процветали на фоне мегаломании еврейских органов власти, которую автор считает побочным продуктом комплекса неполноценности — комплекса, выработанного у польских евреев в 1930-х годах, когда им был закрыт путь на все должности (вплоть до консьержа или водителя трамвая), предполагавшие общение с широкими слоями населения. Поэтому упоение высокими постами у функционеров гетто приобретало отвратительно-гротескные формы — и чем в более антисемитской среде вращались до войны господа из юденрата, тем острее была потребность придушить в себе многолетние комплексы. Адвокатская коллегия в Польше отличалась радикальнейшим, в предвоенные годы — почти гитлеровским антисемитизмом, и именно молодые адвокаты стали основой еврейской полиции. Мазор вспоминает одну из облав, которой руководил адвокат Л., — на нем были желтые ботинки, элегантный френч, а в руке, пытаясь имитировать эсэсовца, он держал стек. Л., как и его жертвы, позднее погиб в лагере Понятув.

Праведные и грешные — все они приняли мученическую смерть, в том числе выкресты, порвавшие все связи с иудаизмом и державшиеся в стороне от основной массы обитателей гетто. Странное зрелище являли собой толпы людей с еврейскими нарукавными повязками, добросовестно молившиеся в двух костелах. Распространялись даже слухи, будто католический клир предпринимает усилия по спасению выкрестов и им будет позволено покинуть Город Смерти. Но надежды оказались напрасными: евреи-католики разделили судьбу тех, кого не хотели признавать своими братьями…

Автору «Исчезнувшего города» повезло. Его жене (победительнице одного из довоенных варшавских конкурсов красоты) удалось пробраться в арийскую часть города, сам же Мазор выпрыгнул из поезда, идущего в Освенцим, а потом два года жил, как загнанный зверь, под именем Михала Марциевского.

Сквозная тема этих необычных мемуаров — реакция человека на власть обстоятельств. Возвышая голос против малодушия и несправедливости, Мазор не устает напоминать, что никогда человеческую личность не подвергали таким испытаниям, как в гетто. И призывает, склоняясь перед мучениками и героями исчезнувшего города, оставить тем, кто проявил слабость, шанс: перед судом истории сослаться, как говорят юристы, на обстоятельства непреодолимой силы. И юридическая казуистика здесь ни при чем…

Лехаим. Июнь 2012, №6 (242)