Григорий Нисский. Свидетельство о жизни и смерти Макрины

Григорий Нисский. Свидетельство о жизни и смерти Макрины

Ленка Карфикова (Прага)

В отличие от Августина или от своего тезки Григория Назианзина, Григорий Нисский не чувствовал необходимости писать о своей жизни, о великих делах, явленных в нем силой Божьей.[1] С другой стороны, он считал своей обязанностью записать «времен грядущих» историю жизни другого человека – своей сестры Макрины (Vita sanctae Macrinae). В отличие от жизни Моисея, который – в качестве образца добродетели – впоследствии также оказался героем повествования Григория,[2] или от Жития Григория Чудотворца,[3] к составлению которого Григория подтолкнуло особое почитание его семьей этого выдающегося святого, в случае с Макриной Григорий мог представить не что иное, как личное свидетельство:  

И достоверность нашего рассказа основывалась не на слухах и чужих рассказах, но, что известно было из опыта, то тщательно передало наше слово, не ссылаясь для засвидетельствования истины на слышанное от других.[4]

По сообщению самого Григория в посвящении этого трактата, идея написания Жития была подсказана ему одним из его корреспондентов (вероятно, Олимпием[5]), которому он при встрече рассказывал о своей сестре:

Итак, поелику ты разсудил, что описание жизни благочестивых людей приносит некоторую пользу: то дабы таковая жизнь не была безъизвестна для последующего времени, и чтобы возвысившаяся любомудрием до высшей степени человеческой добродетели не прошла без пользы, быв сокрыта молчанием, — мне кажется, я хорошо поступил, что послушался тебя и, сколько мог, кратко, простым и безыскусственным словом описал жизнь ея.[6]

Итак, для пользы будущих поколений Григорий стремится сохранить от забвения и «безполезности» (ἀνωφελής) жизнь женщины, которая «возвысилась любомудрием (философией) до высшей степени человеческой добродетели» (ἡ πρὸς τὸν ἀκρότατον τῆς ἀνθρωπίνης ἀρετῆς ὅρον ἑαυτὴν διὰ φιλοσοφίας ἐπάρασα).[7] Я хотела бы остановиться на трех мотивах, упоминаемых в этом утверждении, вокруг которых построено Григорьево Житие Макрины: (1) это жизнь женщины, (2) которой посредством философии (3) удалось достигнуть вершины человеческой добродетели.

Прежде, чем обратиться к рассмотрению этих мотивов, стоит отметить, что Григорий оставил нам и еще одно свидетельство о своей сестре, к которому я также буду обращаться, — это диалог «О душе и воскресении». Этот диалог между Григорием и Макриной, иногда именуемый «христианским Федоном», состоялся незадолго до смерти Макрины; он не описывает жизнь и смерть Макрины так последовательно, как Житие, но передает нам ее мудрые христианские наставления.[8]

(1) Жизнь женщины

Григорьево Житие Макрины – это первая дошедшая до нас биография женщины-христианки.[9] Григорий не скрывает своего восхищения тем фактом, что его устные рассказы и, впоследствии, письменное повествование посвящены жизни женщины.  Однако, он все же  замечает, что Макрину неуместно называть женщиной:

Как обыкновенно часто бывает (…), течение речи привело нас к воспоминанию о некоей знаменитой жизни. Поводом к нашему разказу была жена, если только можно назвать ее женою. Ибо не знаю, прилично ли называть таким, заимствованным от  природы ея, именем ту, которая стала выше (своей) природы.[10]

Здесь Макрина предстает женщиной, которая «стала выше природы» (τὴν ἄνω γενομένην τῆς φύσεως). Очевидно, Григорий имеет в виду не то, что его сестра превзошла слабость своего пола, став равной мужчиной (хотя в другом месте он и описывает недостойный плач, происходящий от страсти, выражением γυναικεῖον, «женственный»);[11] речь идет о том, что она превзошла человеческую природу как таковую.

Что она «стала выше природы» (ὑψηλοτέρα γενομένη τῆς φύσεως)[12] проявляется в том успехе, с которым Макрина «противопоставляла страсти рассуждение» (τῷ πάθει τὸν λογισμὸν ἀντιστήσασα),[13] утешая свою мать после внезапной смерти любимого брата Навкратия. Но именно перед лицом собственной смерти Макрина выказала особенную отвагу, «выходящую за пределы общего естества» (ἐκβεβηκέναι τὴν κοινὴν φύσιν).[14] Это же свойство она пыталась пробудить и в Григории, который было отчаивался по поводу ее приближения к смерти, а также по поводу недавней смерти их горячо любимого брата Василия.[15] Мудрость и отвага Макрины здесь противопоставлены не только отчаянию ее матери, не только причитаниям женщин из ее монастыря, оплакивающим ее кончину, которых не в силах утешить Григорий, но и немощи самого Григория.[16] В диалоге «О душе и воскресении» именно Григорий говорит от имени πάθος, скорби и страха смерти, тогда как Макрина отвергает эти аффекты как неразумные, противопоставляя им (подобно Сократу в Федоне) свою рациональную аргументацию (λόγος).[17]

В этом диалоге Григорий называет свою старшую сестру своим учителем (διδάσκαλος);[18] ее задание – опровергнуть всякие философские учения о душе, несовместимые с идеей воскресения, и растолковать те места Писания, где говорится о бессмертии души и о воскресении тела. Похоже, что роль Макрины в этом диалоге соответствует функции Диотимы в Пире (хотя Диотиме Платон доверяет лишь толковать о природе любви, а не рассуждать о собственной приближающейся кончине). Заметим, что единственный женский персонаж диалога Федон – жена Сократа Ксантиппа, играет, пожалуй, противоположную роль, как бы воплощая узы естества и эмоций, препятствующие философской мысли.

Для Григория, Макрина как женский персонаж  — не просто достойная последовательница своей бабушки, чье имя она носила и которой подражала, радостно перенося физические страдания ради Христа[19] (Макрина Старшая была ученицей Григория Чудотворца[20] и проявила большое дерзновение во время гонений на христиан).[21] Она – не просто достойная носительница сокровенного имени Фекла, открытого ее матери как пророчество о монашеских подвигах Макрины[22] (вместе с матерью Макрина основала общину женщин, посвятивших себя Богу,[23] к которой позднее присоединился и мужской монастырь, руководимый ее младшим братом Петром[24]).  По той же причине, она не только невеста «невидимого Жениха»,[25] Которому она «душу и тело свое посвятила от юности и даже доныне»[26] и к Которому ее ведет приближающаяся смерть. Для Григория, Макрина также и, возможно, превыше всего, воплощает идеал христианской мудрости, или, точнее, любомудрия, т.е. «философии».[27]

(2) Любовь к мудрости

Выражение «любовь к мудрости» («любомудрие», φιλοσοφία и производные от этого слова) встречаются в Житии Макрины 16 раз. Однако под этим термином Григорий подразумевает не классическую пайдею, т.е. обучение всему кругу свободных искусств (τὴν ἔξωθεν ταύτην καὶ ἐγκύκλιον παίδευσιν), в большой мере опирающееся на поэзию. Такое образование как раз не было предоставлено Макрине, поскольку ее благочестивая мать считала неправильным, чтобы ее дочь узнавала о роле женщины из страстных трагедий (τὰ τραγικὰ πάθη), постыдных комедий (τὰς κωμικὰς ἀσχημοσύνας) и из Илиады, сосредоточенной на преступлениях (τῶν κατὰ τὸ ῎Ιλιον κακῶν τὰς αἰτίας). Вместо того, она учила ее читать Писания, особенно Книгу Премудрости и Псалтирь.[28]

Когда ее младший брат Василий вернулся домой из академии, где он изучал риторику, гордый своими познаниями, Макрина убедила его бросить это занятие и предаться «любомудрию» (τὸν τῆς φιλοσοφίας σκοπόν), так что он «отложил мирское тщеславие» и избрал жизнь в трудах и нестяжании, «приготовляя себе безпрепятственный путь к добродетельной жизни».[29] Ее любимый брат Навкратий также посвятил себя «философии» (τοῦτον τὸν τρόπον φιλοσοφῶν), «целомудрием украшая жизнь свою» (κατεκόσμει διὰ σωφροσύνης τὴν οἰκείαν ζωήν): он удалился в леса, где заботился о беспомощных стариках и охотился, доставляя им пропитание.[30]  Самый младший брат, Петр, с младенчества воспитывался Макриной таким образом, что уже «в нежном цветущем возрасте он вознесся (душею) к высокой цели любомудрия» (πρὸς τὸν ὑψηλὸν τῆς φιλοσοφίας σκοπόν).[31] Даже для собственной матери, (которая столько заботилась о ее благочестивом воспитании),  Макрина стала наставницей в «философии», склоняя «мать к оному любомудрием украшенному невещественному образу жизни» (πρὸς τὴν ἄϋλόν τε καὶ λιτοτέραν ζωήν), т.е. к монашескому нестяжению.[32] Таким образом, Макрина и ее мать достигли «вершины любомудрия» (τὸ ὕψος τῆς φιλοσοφίας),[33] их жизнь в общине девственниц, при полном социальном равенстве, была «отрешена и удалена от всякой житейской суеты». Их души, как будто «смертью» были отрешены от тел и от всякой заботы о них и сделались ангелоподобными.[34] Итак, «с приложением новых подвигов добродетели» их философия постоянно возвышалась «к большей чистоте». [35]

Этот мотив «эпектасиса», непрестанного возрастания и превосхождения уже достигнутого, такой типичный для духовности Григория, также характеризует духовную жизнь Макрины и Петра после смерти их матери:

Они, исполнив завещание, устремились к большей высоте любомудрия (ὑψηλότερον τῆς φιλοσοφίας), постоянно не удовлетворяясь собственною жизнию и прошедшие подвиги добродетели превышая последующими.[36]

Впоследствии их «философская жизнь» была освящена рукоположением Петра во священство.[37]

Во всех этих пассажах, «любомудрие» («философия») синонимично монашеской или квази-монашеской жизни в трудах и нестяжании. Участники общин Петра и Макрины названы «философствующими в месте сем» (οἱ ἐν τόπῳ φιλοσοφοῦντες).[38] «Разделить трапезу любомудрия» (μετασχεῖν τῆς φιλοσόφου τραπέζης) означает гостить в монастыре и участвовать в монашеской трапезе,[39] но в то же время это выражение, по-видмому указывает и на собеседование. Ведь Макрина угощала приходящих к ней не только пищей, но вместе с тем и «богатством любомудрия».[40] «Высшим любомудрием» (τῆς ὑψηλοτέρας φιλοσοφίας) называет Григорий и свою беседу с Макриной у ее смертного одра, в которой Макрина пыталась облегчить его переживания по поводу смерти Василия.[41] В Житии Макрины Григорий замечает, что его сестра рассуждала, «обращая внимания на природу человека и разъясняя словом своим Божественное домостроительство, сокровенное в несчастиях, и, как бы вдохновляемая Духом Святым, излагая и то, что относится к будущей жизни»;[42] эти рассуждения несомненно были отображены в упомянутом выше диалоге «О душе и воскресении». Здесь мы узнаем об этом диалоге, что Макрина «возвышенна была в речи, любомудрствуя с нами о душе и излагая причину жизни во плоти, и для чего человек, и как он смертен, и откуда смерть, и каков переход от нея опять к жизни».[43] «Философствуя до последнего издыхания» (μέχρι τῆς ἐσχάτης ἐμφιλοσοφεῖν ἀναπνοῆς), не показывая никаких признаков страха перед приближающейся смерти, Макрина напоминает Григорию скорее ангела, чем человека, подобно существу, совершенно отрешенному от плоти.[44]

В диалоге О душе и воскресении упоминаются и «иные у эллинов, приобретшие немалую славу по философии (ἐπὶ φιλοσοφίᾳ)».[45] Хотя Макрина и отвергает их взгляды на душу как «языческие бредни»(τοὺς ἔξωθεν λήρους),[46]далее в ходе беседы она очень детально опровергает их, рассматривая особенно внимательно стоицизм и эпикуреизм, с которыми боролся уже Апостол Павел (Деян. 17:18).[47]  По мнению Макрины, «внешняя философия» (ἡ ἔξω φιλοσοφία) может обеспечить удобные инструменты для рассуждения,[48]однако истину следует искать в Писании. Относительно Платона, Макрина полагает, что он «иносказательно любомудрствует о душе» (περὶ ψυχῆς φιλοσοφεῖ δι’ αἰνίγματος), имея в виду Платоновскую аллегорию колесницы, запряженной парой коней.[49] Аристотель не назван по имени, но охарактеризован как «другой философ», который «искусно заключая из видимого и со тщанием исследуя подлежащее теперь нашему рассмотрению, на основании этого утверждал, что душа смертна»[50] Прочие философы, « прежде и после любомудрствовавшие в прозе или в стихах», не названы по имени.[51]

В диалоге не только греческая (языческая) мысль именуется «любомудрием»,[52] но и христианское учение названо «нашей философией» (ἡ καθ’ ἡμᾶς φιλοσοφία).[53] «Наша философия» принимает из «внешней философии» лишь то, что согласно с Писанием (к примеру, учение о переселении душ она отвергает целиком и полностью, признавая только учение о бессмертии души, дополняемое учением о воскресении).[54]

Как мы видим, термин «философия» («любомудрие») на протяжении всего диалога обозначает не только те или иные учения, в особенности античных философов, но и их христианское приложение. Макрина также обнаруживает свое знакомство с отдельными философскими школами и их методами аргументации: к примеру, она ссылается на эпикурейскую доктрину,[55] стоическую теорию стихий,[56] учение о человеке как микрокосме,[57] на идею единого духовного начала, которое делает возможным чувственное восприятие,[58] на платоническое понятие страстей – гнева и желания (θυμός τε καὶ ἐπιθυμία) – как движущих сил души,[59] и на различные теории реинкарнации.[60] Конечно, трудно исключить, что эти ссылки вложил в уста Макрины сам Григорий, однако благодаря диалогу, образ «любомудрия», который возвысил Макрину «до высшей степени человеческой добродетели», приобретает более спекулятивную окраску. Похоже, это образ включает здесь не только монашеский аскетизм, но и некие духовные рассуждения, «любовь к мудрости» в полном греческом смысле нравственной и интеллектуальной практики.

(3) Человеческая добродетель

Это подводит нас к нашей последней теме, теме добродетели как цели философии. Термин ἀρετή встречается в Житии Макрины 12 раз. Мы уже упоминали, что Василий избрал «философию» как жизнь, «ведущую к добродетели» (τὸν εἰς ἀρετὴν βίον), отказавшись от славы ритора в пользу добровольной бедности и физических трудов.[61] Но впоследствии его жизнь и дела сделали его «известным всему миру», поскольку он «помрачил славою всех просиявших в добродетели» (τοὺς ἐν ἀρετῇ διαλάμψαντας).[62] Мать Макрины также описана как добродетельная жена (κατ’ ἀρετήν), которая “во всем руководилась волею Божиею; особенно же любила чистый и непорочный образ жизни, так что и в брак вступила не по воле.”[63]

Даже будучи замужем, она «совершенна была во всякой добродетели» (τελεία τοῖς κατ’ ἀρετὴν ἅπασιν), хотя «природа (φύσις) взяла верх и над нею», когда она узнала о смерти Навкратия. Ее «разум подавлен был печалию», и она была поражена ужасной вестью, «как некий мужественный боец нечаянным ударом».[64] Именно в этой ситуации обнаруживается «добродетель великой Макрины». В отличие от матери, «противопоставив печали размышление (τῷ πάθει τὸν λογισμὸν ἀντιστήσασα), она и себя сохранила», и «своею твердостью и непоколебимостью» (τῷ καθ’ ἑαυτὴν στερρῷ τε καὶ ἀνενδότῳ) стала «опорою (ἔρεισμα) для материнской немощи».[65] В этом пассаже добродетель, кажется, отождествлена с победой разума над страстями; она представлена как непоколебимость и даже как преодоление своего естества (ὑψηλοτέρα γενομένη τῆς φύσεως).[66]

Однако, и человеческое естество может быть хорошим учителем, как показывает Григорий на примере своего младшего брата Петра. Без всякого внешнего образования (τῆς περὶ τοὺς ἔξωθεν τῶν λόγων ἀσχολίας ὑπεριδών), Петр достигает той же меры добродетели, что и великий Василий. Он имел «в своей природе достаточного наставника всякого доброго учения» (ἱκανὴν δὲ διδάσκαλον παντὸς ἀγαθοῦ μαθήματος τὴν φύσιν ἔχων), наставляемый к тому же примером Макрины.[67] Говоря о природе как учителе, Григорий имеет в виду, очевидно, не само по себе естество, а скорее естественные способности своего брата; по крайней мере, это предполагает его предыдущее замечание о «счастливом жребии природы»(φύσεως εὐκληρία), позволявшем Петру без труда осваивать всякие ремесла.[68]

Видимо, главным учителем добродетели Петра была именно Макрина, жизнь которой «постоянно возвышалась в добродетели» (ἀεὶ δι’ ἀρετῆς ὑψούμενος). [69] Макрина стала «стражем и руководителем» (φύλακά τε καὶ παιδαγωγόν) и для Вестианы, благородной вдовы, которая «училась добродетельной жизни» (τὸν πρὸς ἀρετὴν βίον παρ’ αὐτῶν ἐκδιδασκομένη) в ее общине.[70] Место, где пребывала Макрина, ее монастырь, описан посещавшим его военным как «училище добродетели» (τὸ τῆς ἀρετῆς φροντιστήριον).[71] Как мы видим, существует тесная связь между добродетелью и «любомудрием», т.е. жизнью, посвященной Богу. Интересно, что отношение между добродетелью и естеством не вполне ясно очерчено: с одной стороны, добродетель означает трансцендирование своего естества, при котором всякая страсть контролируется разумом; с другой стороны, естество может способствовать в достижении истины. В другом месте, Григорий говорит о «естестве, свободном от

Человеческих попечений /страстей / переживаний (παθημάτα)», что оно «выше человеческого», т.е. уподобляется ангельской природе.[72] Мы уже говорили, что Григорий считал сестру возвысившейся над своим естеством. Так что же Григорий на само деле подразумевает под «естеством»? Имеет ли он в виду человеческую страстность, которую может преодолеть разум?

Поскольку Житие Макрины не содержит ответа на этот вопрос, нам придется обратиться к диалогу О душе и восресении. Здесь сказано, что гнев и желание («кони» Платоновой колесницы) не являются неотъемлемой частью души, поскольку Моисей (представляющий образец совершенства уже у Филона Александрийского[73]) сумел их одолеть (κρείττων ἦν θυμοῦ τε καὶ ἐπιθυμίας).[74]

Поскольку невозможно отбросить то, что входит в определение существа (εἰς τὸν λόγον τῆς οὐσίας), гнев и желание не являются частью человеческого естества (ἄλλο τι ἄρα παρὰ τὴν φύσιν ἐστὶ ταῦτα, καὶ οὐχὶ φύσις).[75] Эти страсти чужды природе, они не входят в нее.[76] Душа – это образ божественной красоты, значит еее природа может заключаться лишь разумности.[77] Страсти, свойственные и животным, становятся частью души лишь при ее соединении с телом.[78] Однако, в то же время Макрина объясняет, обращаясь к библейской притче о пшенице и плевелах (Мф. 13:24), что дурные склонности души не следует искоренять, поскольку вместе с ними душа может утратить и добрые побуждения, ведущие к добродетели.[79] Согласно библейскому повествованию, человеку было дано господство над животными; в интерпретации Макрины это означает, что разум должен господствовать над страстями, направляя их к благой цели – к достижению добродетели.[80] Если бы люди были совершенно свободны от страстей, у них не было бы желания возвышаться к божественному.[81] Противоречие этих двух положений, соответствующих стоическим apatheia и metriopatheia, может быть объяснено разными степенями совершенства: хотя страсти можно направить к благой цели, высшее совершенство (приписываемое здесь лишь одному Моисею) состоит в полном их преодолении.

Конечно, это не снимает противоречия между идеей естества, не содержащего страстей (как в описании Моисея) и идеей естества, которое следует преодолеть, подчиняя страсти разуму (как в Житии Макрины). Возможно, Григорий использовал термин «естество» в менее точном смысле, говоря о своей сестре, нежели сама Макрина в своей последней беседе. В любом случае, Макрина Григория, «превосходя свое естество» в смысле подчинения страстей разуму и уподобляясь ангелам мерой своего отрешения от тела, как кажется, следует свободному от страстей Моисею. Несмотря на противоречивую формулировку, «превосхождение естества» Макриной может означать то же, что и освобождение себя от страстей, приписываемое Моисею. Итак, сестра Григория представлена как женская аналогия Моисея – образец добродетели, понятой как путь преодоления страстей с помощью разума посредством «любомудрия», т.е. уединенной жизни в нестяжании, трудах и философских рассуждениях. Его повествование – это не только воспоминание о любимой сестре и прославление своего рода, но также и личное свидетельство о силе «философии» как пути к достижению добродетели и о победе «любомудрия» над страхом смерти.

Читать доклад на английском 


[1]  См. Gregory of Nazianzus, De vita sua (ed. Ch. Jungck, Heidelberg 1974); Augustinus Aurelius, Confessiones (ed. L. Verheijen, CCL 27, Turnhout 1981).

[2] См. De vita Moysis (ed. H. Musurillo, GNO VII/1,Leiden 1964), трактат, в котором Григорий рассматривает путь к совершенной жизни: τίς ὁ τέλειός ἐστι βίος (Vita Moysis I, GNO VII/1, 2,20f.)

[3] De vita Gregorii Thaumaturgi (ed. G. Heil, GNO X/1,Leiden 1990).

[4] Τὸ δὲ διήγημα ἡμῖν οὐκ ἐξ ἀκοῆς ἑτέρων διηγημάτων τὸ πιστὸν εἶχεν, ἀλλ’ ὧν ἡ πεῖρα διδάσκαλος ἦν, ταῦτα δι’ ἀκριβείας ἐπεξῄει ὁ λόγος, εἰς οὐδὲν ἀκοὴν ἀλλοτρίαν ἐπιμαρτυρόμενος (Vita Macr., GNO VIII/1, ed. V. Woods Callahan, Leiden 1952, p. 371; русский перевод Жития Макрины здесь и далее по изд.: Творения святаго Григория Нисскаго, Москва, 1861, т. 8, — с. 329).

[5] As for the name of the addressee of Gregory’s work, the manuscript tradition alternates between the following names: Olympius (an ascetic), Hierius, and Euprepius (a bishop); see GNO VIII/1, 370 ad titulum.

[6] ᾿Επεὶ οὖν ἐδοκίμασας φέρειν τι κέρδος τὴν τῶν ἀγαθῶν ἱστορίαν, ὡς ἂν μὴ λάθοι τὸν μετὰ ταῦτα χρόνον ὁ τοιοῦτος βίος μηδὲ ἀνωφελὴς παραδράμοι διὰ σιωπῆς συγκαλυφθεῖσα ἡ πρὸς τὸν ἀκρότατον τῆς ἀνθρωπίνης ἀρετῆς ὅρον ἑαυτὴν διὰ φιλοσοφίας ἐπάρασα, καλῶς ἔχειν ᾠήθην σοί τε πεισθῆναι καὶ δι’ ὀλίγων, ὡς ἂν οἷός τε ὦ, τὰ κατ’ αὐτὴν ἱστορῆσαι ἐν ἀκατασκεύῳ τε καὶ ἁπλῷ διηγήματι (Vita Macr., GNO VIII/1, 371; рус. пер. — с.329f.)

[7] Таким образом Григорий совершает поминовение своей сестры, cf. D. Krueger, «Writing and the Liturgy of Memory in Gregory of Nyssa’s Life of Macrina» // Journal of Early Christian Studies, 8, 2000, pp. 483-510.

[8] Относительно этого диалога см. Ch. Apostolopoulos, Phaedo Christianus. Studien zur Verbindung und Abwägung des Verhältnisses zwischen dem platonischen Phaidon und dem Dialog Gregors von Nyssa Über die Seele und Auferstehung, Frankfurt a. M. 1986; H. M. Meissner, Rhetorik und Theologie. Der Dialog Gregors von Nyssa De anima et resurrectione, Frankturt a. M. 1991.

[9] См. D. Krueger, Writing and the Liturgy, p. 486. Относительно этого текста, cр. P. Maraval, Introduction// SC 178, Paris 1971, pp. 19-132; его литературная форма была также проанализирована M. B. Pranger, «Narrative Dimensions in Gregory of Nyssa’s Life of Macrina» // StPatr 32, 1997, pp. 201-207; G. Frank, «Macrina’s Scar. Homeric Allusion and Heroic Identity in Gregory of Nyssa’s Life of Macrina» // Journal of Early Christian Studies, 8, 2000, pp. 511-530; F. Cardman, «Whose Life Is It? The Vita Macrinae of Gregory of Nyssa» // StPatr 37, 2001, pp. 33-50.

[10] … οἷα δὴ φιλεῖ πολλάκις ἐν τούτοις γίνεσθαι, εἰς μνήμην βίου τινὸς εὐδοκίμου προῆλθε ῥέων ὁ λόγος. Γυνὴ δὲ ἦν ἡ τοῦ διηγήματος ἀφορμή, εἴπερ γυνή· οὐκ οἶδα γὰρ εἰ πρέπον ἐστὶν ἐκ τῆς φύσεως αὐτὴν ὀνομάζειν τὴν ἄνω γενομένην τῆς φύσεως (Vita Macr., GNO VIII/1, 371; рус.пер. – с.329).

[11] Vita Macr., GNO VIII/1, 380.

[12] Vita Macr., GNO VIII/1, 381. О «превосхождении  природы» Макриной и о ее психологической роли, см J. Warren Smith, «A Just and Reasonable Grief. The Death and Function of a Holy Woman in Gregory of Nyssa’s Life of Macrina» // Journal of Early Christian Studies, 12, 2004, pp. 57-84, особ р. 75

[13] Vita Macr., GNO VIII/1, 380,18; рус. пер. – с.339. Весь отрывок – см. 380,17–381,14. О братьях и сестрах Макрины и Григория см. J. E. Pfister, «A Biographical Note. The Brothers and Sisters of Gregory of Nyssa» // VigChr 18, 1964, pp. 108-113; P. Maraval, «Encore les frères et soeurs de Grégoire de Nysse» // RHPhR 60, 1980, pp. 161-166

[14] Vita Macr., GNO VIII/1, 395,21.

[15] … ὥστε μοι τὴν ψυχὴν ἔξω μικροῦ δεῖν τῆς ἀνθρωπίνης φύσεως εἶναι δοκεῖν συνεπαρθεῖσαν τοῖς λεγομένοις καὶ ἐντὸς τῶν οὐρανίων ἀδύτων τῇ χειραγωγίᾳ τοῦ λόγου καθισταμένην (Vita Macr., GNO VIII/1, 390,6–9).

[16] Vita Macr., GNO VIII/1, 399–401.

[17] De an. res., PG 46, 12a. 16a.

[18] De an. res., PG 46, 12a et passim.

[19] В предсмертной молитве Макрина говорит, что она «сраспинается» Христу (подобно разбойнику в Лк. 23:42),  «пригвоздив страхом Твоим плоть мою»: κἀγὼ σοὶ συνεσταυρώθην, καθηλώσασα ἐκ τοῦ φόβου σου τὰς σάρκας μου (Vita Macr., GNO VIII/1, 398).

[20] См. Василий Кесарийский, Ep. 204,6 (ed. Y. Courtonne, Basile, Lettres, II, Paris 1961, 178,3ff.).

[21] Vita Macr., GNO VIII/1,371f.

[22] Vita Macr., GNO VIII/1, 372. О роли Макрины в женском монашеском движении ее времени см. R. Albrecht, Das Leben der heiligen Makrina auf dem Hintergrund der Thekla-Traditionen. Studien zu den Ursprüngen des weiblichen Mönchtums im 4. Jahrhundert in Kleinasien, Göttingen 1986, pp. 27-238.

[23] Vita Macr., GNO VIII/1,381f.

[24] Петр, младший брат (впоследствии епископ Севастии), с раннего детства воспитывался Макриной в монашеском духе (Vita Macr., GNO VIII/1, 383f.); перед смертью их мать благословила их обоих посвятить себя Богу (Vita Macr., GNO VIII/1, 384f.), и Петр был рукоположен в священство своим братом Василием (Vita Macr., GNO VIII/1, 385). Он не присутствовал при смертном одре Макрины, поскольку как раз отправился к Григорию, за которым он все же скучал (но разминулся с ним в пути). Григория приветствовали монахи из обители Петра (Vita Macr., GNO VIII/1,387f.).

[25] Vita Macr., GNO VIII/1, 396.

[26] … ᾧ ἀνέθηκα καὶ τὴν σάρκα καὶ τὴν ψυχὴν ἀπὸ νεότητός μου καὶ μέχρι τοῦ νῦν (Vita Macr., GNO VIII/1, 398).

[27] Об «аскетическом любомудрии» Макрины в контексте аскетических идеалов эпохи Григория см. S. Leuenberger-Wenger, Ethik und christliche Identität bei Gregor von Nyssa, Tübingen 2008, pp. 344-351.

[28] Vita Macr., GNO VIII/1, 373. О духовности семьи Макрины по писаниям Григория см. E. Giannarelli, «Macrina e sua Madre: Santità e Paradosso» // StPatr 20, 1989, pp. 224-230; S. Elm, Virgins of God. The Making of Asceticism in Late Antiquity, Oxford 1994, p. 39-47 и 78-105; R. Van Dam, Families and Friends in Late Roman Cappadocia, Philadelphia 2003, pp. 99-113; N. D. Howard, «Familial Askêsis in the Vita Macrinaei» // StPatr 47, 2010, pp. 33-38.

[29] … κἀκεῖνον πρὸς τὸν τῆς φιλοσοφίας σκοπὸν ἐπεσπάσατο, ὥστε ἀποστάντα τῆς κοσμικῆς περιφανείας καὶ ὑπεριδόντα τοῦ διὰ τῶν λόγων θαυμάζεσθαι πρὸς τὸν ἐργατικὸν τοῦτον καὶ αὐτόχειρα βίον αὐτομολῆσαι, διὰ τῆς τελείας ἀκτημοσύνης ἀνεμπόδιστον ἑαυτῷ τὸν εἰς ἀρετὴν βίον παρασκευάζοντα (Vita Macr., GNO VIII/1, 377; рус. пер. – с. 336).

[30] Vita Macr., GNO VIII/1, 379; рус. пер. – с. 338.

[31] Vita Macr., GNO VIII/1,383f; рус. пер. – с. 343.

[32] Vita Macr., GNO VIII/1, 377; Vita Macr., GNO VIII/1, 381: … πρὸς τὴν ἐμφιλόσοφον ταύτην καὶ ἄϋλον τοῦ βίου διαγωγὴν … πρὸς τὸ ἴδιον τῆς ταπεινοφροσύνης μέτρον κατήγαγεν (рус. пер. – с.341)

[33] Vita Macr., GNO VIII/1, 381; рус. пер. – с. 341.

[34] Καθάπερ γὰρ αἱ διὰ θανάτου τῶν σωμάτων ἐκλυθεῖσαι ψυχαὶ καὶ τῶν κατὰ τὸν βίον τοῦτον μεριμνῶν συνεκλύονται, οὕτως κεχώριστο αὐτῶν ἡ ζωὴ καὶ ἀπῴκιστο πάσης βιωτικῆς ματαιότητος καὶ πρὸς μίμησιν τῆς τῶν ἀγγέλων διαγωγῆς ἐρρυθμίζετο (Vita Macr., GNO VIII/1, 382).

[35] … ἀεὶ πρὸς τὸ καθαρώτερον ταῖς τῶν ἐφευρισκομένων ἀγαθῶν προσθήκαις τῆς φιλοσοφίας ἐπιδιδούσης (Vita Macr., GNO VIII/1, 383)

[36] Οἱ δὲ πληρώσαντες τὸ διατεταγμένον ὑψηλότερον εἴχοντο τῆς φιλοσοφίας, ἀεὶ πρὸς τὸν ἴδιον διαμιλλώμενοι βίον καὶ τὰ φθάσαντα τῶν κατορθωμάτων τοῖς ἐφεξῆς ἀποκρύπτοντες (Vita Macr., GNO VIII/1, 385; рус. пер. – с. 345).

[37] Καὶ ἐν τούτῳ πάλιν αὐτοῖς ἐπὶ τὸ σεμνότερόν τε καὶ ἁγιώτερον προῄει ὁ βίος τῇ ἱερωσύνῃ τῆς φιλοσοφίας ἐπαυξηθείσης (Vita Macr., GNO VIII/1, 385).

[38] Vita Macr., GNO VIII/1, 411.

[39] Vita Macr., GNO VIII/1, 411.

[40] τράπεζαν αὐτοῖς παραστήσασθαι, καὶ τῷ τῆς φιλοσοφίας δεξιώσασθαι πλούτῳ (Vita Macr., GNO VIII/1, 411).

[41] Vita Macr., GNO VIII/1, 390.

[42] … τοιούτους διεξῆλθε λόγους φυσιολογοῦσά τε τὸ ἀνθρώπινον καὶ τὴν θείαν οἰκονομίαν

τὴν διὰ τῶν σκυθρωπῶν κεκρυμμένην τῷ λόγῳ διακαλύπτουσα τά τε περὶ τῆς μελλούσης ζωῆς καθάπερ θεοφορουμένη τῷ ἁγίῳ πνεύματι διεξιοῦσα (Vita Macr., GNO VIII/1, 390; рус. пер. – с. 349).

[43] … ὅπως ἐπήρθη τῷ λόγῳ περί τε τῆς ψυχῆς ἡμῖν φιλοσοφοῦσα καὶ τῆς διὰ σαρκὸς ζωῆς τὴν αἰτίαν διεξιοῦσα, καὶ ὅτου χάριν ὁ ἄνθρωπος καὶ ὅπως θνητὸς καὶ ὅθεν ὁ θάνατος καὶ τίς ἡ ἀπὸ τούτου πρὸς τὴν ζωὴν πάλιν ἀνάλυσις (Vita Macr., GNO VIII/1, 390; рус.пер. – с.350).

[44] Vita Macr., GNO VIII/1,395f.

[45] Καὶ εἰσί γέ τινες παρὰ τοῖς ῞Ελλησιν οὐ μικρὰν ἔχοντες ἐπὶ φιλοσοφίᾳ τὴν δόξαν … (De an. res., PG 46, 17,23); рус. пер.  – с. 166 (здесь и далее перевод диалога О душе и воскресении приводится по изд. А. Гумерова: Москва, 2007)

[45] De an. res., PG 46, 21,13ff.

[46] De an. res., PG 46, 17, 26; рус. пер. – с. 166.

[47] De an. res., PG 46, 21,13ff.

[48] ῾Ημῖν δὲ εἰ μὲν ἱκανὴ πρὸς ἀπόδειξιν ἀληθῶς ἦν ἡ ἔξω φιλοσοφία, ἡ τεχνικῶς περὶ τούτων διαλαβοῦσα, περιττὸν ἂν ἦν ἴσως τὸν περὶ ψυχῆς λόγον προτιθέναι τῷ σκέμματι (De an. res., PG 46, 49,36).

[49] De an. res., PG 46, 49d-52a; рус. пер. – с.190-193.

[50] ὅσα θ’ ὁ μετ’ ἐκεῖνον φιλόσοφος ὁ τεχνικῶς τοῖς φαινομένοις ἀκολουθῶν, καὶ τὰ νῦν ἡμῖν προκείμενα δι’ ἐπιμελείας κατεξετάζων, θνητὴν εἶναι διὰ τούτων τὴν ψυχὴν ἀπεφήνατο (De an. res., PG 46, 52a; рус. пер. – с.191).

[51] πάντας τούς τε πρὸ τούτων, καὶ τοὺς ἐφεξῆς, τούς τε καταλογάδην καὶ τοὺς ἐν ῥυθμῷ τινι καὶ μέτρῳ φιλοσοφήσαντας (De an. res., PG 46, 52ab; рус. пер. – с. 191, с изменениями).

[52] См. также De an. res., PG 46, 124,3.

[53] De an. res., PG 46, 108,21.

[54] Οὐκοῦν τὸ μὲν μὴ ἔξω τοῦ εἰκότος εἶναι τὸ πάλιν τὴν ψυχὴν ἐν σώματι γενέσθαι, παρὰ τῆς ἔξω φιλοσοφίας μεμαρτυρήσθω δόγματι (De an. res., PG 46, 109,11). ῾Ημεῖς δὲ καλῶς ἔχειν φαμὲν, ἐκ τῶν ἐκκλησιαστικῶν δογμάτων ὁρμώμενοι, τοσοῦτον παραδέξασθαι μόνον τῶν τοιαῦτα πεφιλοσοφηκότων, ὅσον συμφωνοῦντας αὐτοὺς τρόπον τινὰ δεῖξαι τῷ τῆς ἀναστάσεως δόγματι (De an. res., PG 46, 108,38).

[55] De an. res., PG 46, 21,15ff.

[56] De an. res., PG 46, 21,33ff

[57] De an. res., PG 46, 28,23ff

[58] De an. res., PG 46, 31a ff. Здесь Макрина называет эту силу (τις δύναμις νοητή) разумением, мышлением или умом (ἐννοία, διανοία, νοῦς).

[59] De an. res., PG 46, 49d–52a; 52d–53a.

[60] De an. res., PG 46, 108,20

[61] Vita Macr., GNO VIII/1,377. См. выше.

[62] Vita Macr., GNO VIII/1, 377.

[63] ῏Ην γὰρ δὴ τοιαύτη κατ’ ἀρετὴν καὶ ἡ μήτηρ ὡς πανταχοῦ τῷ θείῳ βουλήματι χειραγωγεῖσθαι, διαφερόντως δὲ τὴν καθαράν τε καὶ ἀκηλίδωτον τοῦ βίου διαγωγὴν ἀσπασαμένη, ὡς μηδὲ τὸν γάμον ἑκουσίως ἑλέσθαι (Vita Macr., GNO VIII/1, 372; рус. пер. – с. 330).

[64] ῾Η δὲ τελεία μὲν τοῖς κατ’ ἀρετὴν ἅπασιν ἦν, πλὴν ἐκράτει κἀκείνης κατὰ τὸ ἴσον ἡ φύσις· ὀκλάσασα γὰρ τὴν ψυχὴν ἄπνους τε καὶ ἄφθογγος παραχρῆμα ἐγένετο, τοῦ λογισμοῦ τῷ πάθει παραχωρήσαντος, καὶ ἔκειτο ὁμοῦ τῇ προσβολῇ τῆς πονηρᾶς ἀκοῆς καθάπερ τις ἀθλητὴς γενναῖος ἀπροσδοκήτῳ κατασεισθεῖσα πληγῇ (Vita Macr., GNO VIII/1, 380; рус. пер. – с.339).

[65] ᾿Εν τούτῳ διεφάνη τῆς μεγάλης Μακρίνης ἡ ἀρετή, ὅπως τῷ πάθει τὸν λογισμὸν ἀντιστήσασα ἑαυτήν τε ἄπτωτον διεφύλαξε καὶ τῆς μητρικῆς ἀσθενείας ἔρεισμα γενομένη πάλιν ἐκ τοῦ βυθοῦ τῆς λύπης αὐτὴν ἀνιμήσατο, τῷ καθ’ ἑαυτὴν στερρῷ τε καὶ ἀνενδότῳ καὶ τὴν τῆς μητρὸς ψυχὴν πρὸς ἀνδρείαν παιδοτριβήσασα (Vita Macr., GNO VIII/1, 380; рус. пер. – с.339).

[66] Vita Macr., GNO VIII/1, 381.

[67] Οὗτος τοίνυν τῆς περὶ τοὺς ἔξωθεν τῶν λόγων ἀσχολίας ὑπεριδών, ἱκανὴν δὲ διδάσκαλον παντὸς ἀγαθοῦ μαθήματος τὴν φύσιν ἔχων ἀεί τε πρὸς τὴν ἀδελφὴν βλέπων καὶ σκοπὸν ἀγαθοῦ παντὸς ἐκείνην ποιούμενος εἰς τοσοῦτον ἐπέδωκεν ἀρετῆς, ὡς μηδὲν ἔλαττον τοῦ μεγάλου Βασιλείου δοκεῖν ἔχειν ἐν τοῖς κατ’ ἀρετὴν προτερήμασιν (Vita Macr., GNO VIII/1, 384; рус. пер. – с.343).

[68] … τινι φύσεως εὐκληρίᾳ πρὸς πᾶσαν τέχνης ἰδέαν τὴν διὰ χειρὸς ἐνεργουμένην ἐπιτηδείως ἔχειν, ὡς μηδενὸς καθηγουμένου διὰ πάσης ἀκριβείας ἑκάστου τὴν ἐπιστήμην κατωρθωκέναι (Vita Macr., GNO VIII/1, 384; рус. пер. – с.343). «Счастливый жребий природы» (φύσεως εὐκληρία) Григорий приписывает и своему брату Навкратию (Vita Macr., GNO VIII/1, 378).

[69] ῎Αλλως δὲ καὶ ὁ βίος αὐτῆς ἀεὶ δι’ ἀρετῆς ὑψούμενος … (Vita Macr., GNO VIII/1, 381; рус.пер. – с. 340).

[70] Vita Macr., GNO VIII/1, 402; рус. пер. – с.362.

[71] Vita Macr., GNO VIII/1, 410; рус. пер. – С. 371. The expression φροντιστήριον refers to a place of contemplation or meditation, or a monastery. Aristophanes employs it to ridicule Socrates’ school (Nubes 94: “thinking-shop”). VWC 188 translates the phrase τὸ τῆς ἀρετῆς φροντιστήριον as “the monastery of virtue”; E. Stolz (Gregor von Nyssa, Schriften, BKV 56, Munchen 1927, p. 366) as “Schule der Tugend”.

[72] Τὸ μὲν γὰρ ἐλευθερωθῆναι τῶν ἀνθρωπίνων παθημάτων τὴν φύσιν κρεῖττον ἢ κατὰ ἄνθρωπον ἦν (Vita Macr., GNO VIII/1, 382)

[73] Во многих отношениях, сочинение Филона О Жизни Моисея вдохновило одноименный трактат Григория.

[74] De an. res., PG 46, 53, 34 ff.  Аргумент, что Моисей одолел гнев и желание, опирается на Писание, по которому он был “meek beyond all men” (πρᾷος ἦν παρὰ πάντας ἀνθρώπους) и не желал того, чего желали прочие (οὐκ ἐπεθύμησε τούτων τινὸς, περὶ ἃ ὁρῶμεν ἐν τοῖς πολλοῖς τὸ ἐπιθυμητικὸν ἐνεργούμενον).

[75] De an. res., PG 46, 53,44f.

[76] Δῆλον οὖν ὅτι τῶν ἔξωθεν ἐπιθεωρουμένων ἐστὶ ταῦτα τὰ πάθη τῆς φύσεως ὄντα καὶ οὐκ οὐσία (De an. res., PG 46, 53,50f.!!).

[77] Φαμὲν γὰρ τῆς ψυχῆς τὴν μὲν θεωρητικήν τε καὶ διακριτικὴν καὶ τῶν ὄντων ἐποπτικὴν δύναμιν οἰκείαν εἶναι καὶ κατὰ φύσιν αὐτὴν, καὶ διὰ τῆς θεοειδοῦς χάριτος, διὰ τοῦτο σώζειν ἐν αὐτῇ τὴν εἰκόνα (De an. res., PG 46, 57,23ff).

[78] De an. res., PG 46, 46,61f.

[79] Τὰς γὰρ τοιαύτας τῆς ψυχῆς ὁρμὰς διὰ τῶν καλῶν σπερμάτων οἰόμεθα τὸν λόγον ἐνδείκνυσθαι, ὧν ἕκαστον, εἰ μόνον πρὸς τὸ ἀγαθὸν ἐγεωργεῖτο, τὸν τῆς ἀρετῆς ἐν ἡμῖν καρπὸν πάντως ἐβλάστησεν (De an. res., PG 46, 64,35ff).

[80] De an. res., PG 46, 61,21f.

[81] De an. res., PG 46, 65,11f.