Гофштейн Давид

Гофштейн Давид

«Его лирика не просто философская, это скорее философия, изложенная в форме лирики»

Велвл Чернин

Сын земледельца, Давид Гофштейн родился в Коростышеве. Учился в хедере и у частных учителей в Петербурге и Киеве. Во время службы в армии (1912–1913) экстерном сдал экзамены за курс гимназии. Из-за процентной нормы не был принят в университет и поступил в Киевский коммерческий институт. Стихи начал писать с девяти лет (вначале на иврите, позднее также на русском и украинском языках, а с 1909 г. – на идише). Дебютировал стихами и очерком в киевской газете «Найе цайт» («Новое время», 1917). Видел в своем народе источник творческих сил и вдохновения, что отразилось в его первом сборнике «Бамвегн» («Край дорог», 1919, Киев).

В 1920 г. умерла жена Гофштейна. В1924 г. Гофштейн подписался под протестом против гонений на иврит, за что был отстранен от редактирования «Штрома» («Поток») в Москве, и вскоре сам журнал был закрыт.  В1927 г. поэт был избран в бюро еврейской секции Всеукраинского союза пролетарских писателей, в 1928-м стал членом редколлегии ее журнала «Пролит» («Пролетарий»). В конце1929 г. Гофштейн был обвинен в «мелкобуржуазных взглядах» из-за несогласия с кампанией, развернутой против Л. Квитко, и исключен из писательского союза. Но в дальнейшем вернул себе одно из ведущих мест в руководстве еврейской литературой.

Більшу частину свого життя прожив у Києві, лише 1925–1926 роки провів у Ерец-Ісраель. Був одним із найсвітліших, найбільш друкованих їдишських поетів, багато перекладав також з української (зокрема, 1939 року вийшов том поем Тараса Шевченка в його перекладах), і його також багато перекладали, особливо з великим задоволенням – українською (Тичина, Сосюра, Рильський та ін.). Брав участь у роботі Єврейського антифашистського комітету і разом з іншими видатними діячами єврейської культури розстріляний 12 серпня 1952 року.

Почти всю свою жинзь Гофштейн прожил в Киеве, только 1925-1926 гг. провел в Эрец-Исраэль. Был одним из самых светлих, самых публикуемых идишских поэтов, много переводил с украинского (в частности, в1939 г. вышел том поэм Тараса Шевченко в его переводах). Его стихи также с удовольствием переводили на украинский Тичина, Соссюра, Рильский и др. Принимал участие в работе Еврейского антифашистского комитета и вместе с другими деятелями еврейской культуры был расстрелян 12 августа 1952 года.

Трагическая судьба поэта предполагает совсем иную интонацию повествования: не как о тонком лирике и философе, прежде всего, а как о невинно замученной жертве нечеловечного режима. На допросе в суде по делу Еврейского антифашистского комитета Гофштейн должен был рассказать о том, что именно он, первый в своем окружении, начал работать в Субботу. Он должен был выслушать обвинения в сионизме, зная, что вернулся в СССР за двумя сыновьями от первого брака, оставив в Палестине жену и дочь, да так и не смог вырваться из «страны всеобщего счастья», руководимой т. Сталиным – «лучшим другом еврейских поэтов». Обвинения в национализме, сионизме и активной религиозной деятельности не были беспочвенными. Как вспоминает его жена Фейга Гофштейн, именно к ее мужу в Киеве пришел перепуганный человек, сказал, что у него есть тфилин, сунул их Гофштейну и скрылся. А поэт тщательно спрятал ненавистные советской власти «предметы культа». Из допроса Квитко мы знаем, что Гофштейн дружил с Ю. Энгелем и Д. Шором – сионистами, близкими Л. О. Пастернаку. Приветствовал Гофштейн и образование Израиля, предприняв попытки по возвращению в советские идишские издания традиционной еврейской транскрипции. Ведь слова библейского и ивритского происхождения (исключенные из советского идиша в борьбе с сионистским и клерикальным ивритом и замененные по мере возможности германизмами и славянизмами) традиционно писались и печатались без гласных букв.

Подобная «двойная жизнь», существование в несовместимых мирах не могли не сказаться на свойствах личности и характера Гофштейна. Так, в протоколах всё того же процесса мы встречаем слова Д. Бергельсона о том, что сам поэт предупреждал его о возможных отклонениях в психике. Это позволило Бергельсону отрицать некоторые показания Гофштейна, от которых тот на процессе в итоге отказался. И уже в наши дни были опубликованы мемуары Марлена Кораллова, который вспоминал о своей камере, где судьба свела его с Давидом Гофштейном. В камере поэт продолжал «дружеские беседы» со своим следователем, обращаясь то к струе рукомойника, то к аэродинамической трубе ЦАГИ, гудевшей весь день за стенами тюрьмы. Мемуарист вспоминает, что на все вопросы о своем «странном» поведении Гофштейн отвечал улыбкой, в которой Кораллову виделось превосходство.

Не нам судить, насколько осознанным было такое поведение. Важно другое: то, что сделала власть с человеком, все предыдущие «странности» которого, часто вспоминаемые мемуаристами, были лишь добрыми странностями поэта, которому и надлежит быть, хотя бы на какое-то время, «не от мира сего». Трудно сказать, кому легче выстоять перед гибелью: человеку, который точно знает, что по людоедским законам само еврейское существование является преступлением: сионизмом, иудаизмом, национализмом, – или тому фанатичному коммунисту, который посвятил себя делу Еврейских секций ВКП(б), ставших сознательными могильщиками еврейской культуры в СССР. Конец их оказался общим, только память о них у евреев разная.

(По мотивам статьи Л. Кациса в журнале «Лехаим», №4, 2006 р.)

«Всю жизнь Давид собирал книги. Если где-то находил старую книгу, был счастлив. Редкие, ценные книги и рукописи на идише и иврите занимали почетное место в его большой библиотеке. Когда приходил гость – а гостей Давид очень любил, даже если это мешало работе и отдыху, – он прежде вел его в кабинет и демонстрировал книжные сокровища. Разноязычные словари, энциклопедии, конкордации Гофштейн держал в отдельном шкафу. Он говорил: «Человек не может знать все, но он должен знать, где искать и находить»»

Фейга Гофштейн



«Мы его любили. Любили за добрый и горячий характер, за то, что обозначается словом «общительность», за готовность ежеминутно, оторвавшись от собственных дел, нырнуть с головой в чужие дела и заботы, за постоянное желание кому-то помочь, дать совет, позаботиться о ком-то, даже и незнакомом, который чем-то пришелся ему по душе. Любили за широкую образованность, за глубокие знания не только в литературе, но и в различных областях науки, – знания, которыми он никогда не кичился, а честно и просто делился с каждым желающим. Любили за честность и прямоту, приобретающих особое очарование от того, что иногда он изображал из себя ужасного хитреца. Любили даже за странности, такие как, например, его склонность мастерить, что-то пилить, строгать, клеить, ремонтировать, орудовать скрипучим напильником в своем писательском кабинете, таскать в квартиру всякий лом, всякий железный – особенно железный! – хлам, уверяя с таинственным видом, что тот огромный заржавленный гвоздь или какая-то извилистая проволока, найденные им на улице, «пригодятся в хозяйстве». Любили даже за феноменальную его разбросанность, о которой гуляли у нас разные истории анекдотического характера.
Но прежде любили мы его за то, что он поэт, настоящий поэт во всем своем естестве, поэт с головы до ног»

Максим Рыльский

Из кн. «О білий світе мій…» (Дух і літера, 2012).