Для чего нам бесконечность?

Для чего нам бесконечность?

Интервью с гостем XII Успенских чтений, чешским патрологом Ленкой Карфиковой, автором книги о свт. Григории Нисском, которая только что увидела свет в издательстве «Дух и литера».

Разговаривала Дарья Морозова

Скажите, каковы Ваши впечатления от Успенских чтений?

 Я еще никогда не была в Киеве, и меня очень впечатлил сам по себе город: храмы, сочетающие православную архитектуру с элементами барокко, виды Днепра, Лаврские пещеры и Лавра в целом. Но больше всего меня поразили люди, которых я встретила, как будто сошедшие с православных икон… Успенские чтения – это прекрасная возможность послушать украинских богословов и коллег со всей Европы. Я также была очень рада возможности выступить перед студентами Духовной академии. Так что я надеюсь когда-нибудь побывать здесь еще.

Что подтолкнуло Вас изучать патристику? Кто повлиял на Вас на этом пути?

В 80-е годы, когда я училась (при коммунистическом режиме), такой дисциплины, как патрология, в нашей стране практически не было. Я не из христианской семьи (я приняла христианство в 16 лет) и, подобно большинству новообращенных, была очень заинтересована христианской традицией и желала узнать о ней больше. Единственным способом осуществить это в Праге в 80-е годы было изучение протестантской теологии (философия была только марксистская, а католическая теология была недоступна для мирян и очень слабо развита). Я также посещала некоторые философские и богословские семинары, тайно организованные «диссидентами»: они обычно были посвящены философии ХХ в. (вроде Гуссерля и Хайдеггера), но иногда и Платону или Аристотелю.  Частным образом я изучала греческий и латынь, которые очень любила.  Первым древним автором, которого я прочла (и перевела на чешский), был Ансельм Кентерберийский. У него меня поразила точность мышления и сжатость высказываний, желание понять, во что веруют христиане. В 1989 я уехала на докторантуру в Германию и защитила диссертацию о красоте по Гуго Сен-Викторскому, западном авторе ХІІ в. В ходе этой работы я поняла, что мне также очень интересны источники Гуго – прежде всего, Августин и Дионисий Ареопагит. Итак, я обратилась к ним…

Чем восточные отцы Церкви, вроде свт. Григория Нисского,  привлекательны для западных ученых?

Трудно обобщать; могу сказать о себе самой. Однажды я читала трактат Григория Нисского  «О жизни Моисея» и была поражена его идеей, что добродетель – это бесконечный путь человека к Богу, который бесконечен и никогда не может быть исчерпывающе понят или определен. Похожие идеи можно встретить и у западных авторов, но у Григория этот мотив играет гораздо более важную роль, разворачиваясь в целую богословскую и философскую программу, в особый модус духовности. Его брат Василий Великий, а также Григорий Назианзин привлекают меня своей пневматологией. Мне было весьма интересно проследить, как их учение о Святом Духе взяло верх над прочими возможностями богословского мышления. Исследуя восточных отцов, я поняла, что формирование христианской догматики было очень драматичным и постепенным процессом. На Западе можно найти лишь немногие примеры чего-либо сравнимого с этим, почти все богословское развитие происходило на христианском Востоке.

Каким еще авторам Вы уделяли внимание?

Как я уже упомянула, я начинала с латинских авторов вроде Ансельма Кентерберийского и Гуго Сен-Викторского, а затем Тьерри Шартрского, Бернарда Сильвестра и Петра Абеляра, на протяжении нескольких лет оставаясь в XII в. Было совершенно логично вернуться к Августину, чтобы иметь возможность глубже понять западную традицию. Этому я посвятила свою книгу «Благодать и свобода воли по св. Августину».[1] Должна сказать, что меня шокировало учение Августина, которое я считаю по ряду причин неприемлемым. Однако, ранний Августин тем не менее близок благодаря его поискам Бога и его сходству с Плотином, философом субъективности. У Дионисия Ареопагита меня привлекла идея именования Бога на основе Его действий или энергий, без попыток охватить Его сущность (тема, близкая Григорию). У всех этих авторов меня интересуют попытки христианизации отдельных мотивов античной философии, прежде всего, платонической. Удивительно наблюдать, насколько смело эти авторы осваивали классическое наследия, наполняя его христианским смыслом. Среди прочих, мне нравятся и некоторые авторы, попытки которых христианизировать философию часто оцениваются как неудачные, – например, Марий Викторин или Иоанн Эриугена.

Вы глубоко анализируете идею бесконечного пути человека к Богу, который Григорий Нисский рассматривал в свете Библейской Песни песен. Он рассуждает о непрестанном движении души в поисках Христа, Который постоянно остается недоступным. Можно ли рассмотреть этот же постоянный поиск как бесконечный путь Бога к человеку?

Это очень интересный и вполне логичный вопрос. Но, если я не ошибаюсь, Григорий не акцентирует на Боге, ищущем человека, как это делает, например, Августин в своей Исповеди. Скорее, он подчеркивает свободу человека в его странствии к Богу. Однако, на этом пути людей сопровождает Божья помощь, Божье «соратничество» (θεoῦ συμμαχία), как говорит Григорий в своем трактате О надписании Псалмов.

Считаете ли Вы, что учение о бесконечности человеческой личности актуально сегодня? Нужна ли бесконечность современному человеку?

Идею Григория о бесконечном пути человека порой сравнивают с Фаустом Гёте. Подписывая свой контракт с дьяволом, Фауст (прототип современного человека) обещает никогда не останавливаться в своем движении вперед; иначе он погибнет: «Когда воскликну я ‘Мгновенье,/ Прекрасно ты, продлись, постой!’ – / Тогда готовь мне цепь плененья, /Земля разверзнись подо мной!» Человек Модерна (modern people), как кажется, одержим идеей непрестанного прогресса, этим дьявольским вариантом томления по бесконечному, которое заложено в глубине человеческого существа. Но я не уверена, что мы все еще люди этой эпохи (modern people). Мы стали значительно скромнее, мы боимся слишком великих целей, угрожающих нам катастрофой. Философы современности предпочитают говорить о «смертности» и «конечности» человека, нежели о его «бесконечности». Но я все же полагаю, что в наших сердцах есть что-то бесконечное, из-за чего они «не успокаиваются, пока не обретут покой в Тебе» (как выразился Августин) – или даже не успокаиваются никогда (как может предположить читатель Григория).


[1]Grace and the Will According to Augustine. – Brill, 2012.