Черешкевич Луиза

Творение – это акт игры. Создатели охотятся за смыслом. Они – ловцы истины. Истина – лишь тень игры первоначальной. Оружие создателя – чистый звук открытой души. Речь создателя – знак. Созданное – ловушка для прохожего и подарок для тех, кто способен услышать.

Луиза Черешкевич

Луиза Александровна Черешкевич (1944 г.р., Баку) – скульптор-керамист, член Национального Союза художников Украины (с 1977 года). Закончила Киевский государственный художественный институт, факультет скульптуры (1969). Участница многих республиканских, всесоюзных и всеукраинских художественных выставок.

Интересы Луизы Черешкевич простирались далеко за пределы академической школы. Она часто ездила в Москву, Балтийские республики, Львов. Вместе с друзьями посещала мастерские ведущих скульпторов. С тех лет ей на всю жизнь запомнились работы Аделаиды родовой, Леонида Гадаева. Значительное влияние на ее творческие поиски оказали работы выдающихся скульпторов ХХ века: Генри Мура, Александра Архипенко, Константина Бранкузи. Изучение их творческого наследия не входило в учебную программу Института. Знакомство с работами этих выдающихся художников европейской скульптуры, даже по репродукциям, дали юной скульпторши новое ощущение пространства, новые принципы работы с массами и объемами.

После окончания института Луиза (кстати, автор дипломного проекта памятника Ольге Кобылянской) даже не представляла, где найдет применение своей профессии. Первый заказ был неожиданным: комбинату был нужен памятник неизвестному солдату. Четырехметровую фигуру неизвестного солдата делали вдвоем, с однокурсницей Татьяной Бобровниковой, в небольшом подвале-мастерской Владимира Миненко на Лукьяновке. Со временем заказы стали поступать регулярно. Луиза Черешкевич выбрала для себя жанр садово-парковой, декоративной скульптуры. Его оценивали намного ниже и исполнителей было меньше. Но именно в этом жанре скульпторше открывалась свобода выбора тем и мотивов, путь к настоящим пластическим поискам. Она относилась к каждому заказу серьезно, не обращала внимания на то, что ее работы будут украшать территории винных заводов или детские парки провинциальных городов. Она создавала композиции для парков Хмельницкого, Арциза, Геническа, Темиртау. Основной темой ее работ было взаимодействие человека с природой: мальчик рядом с длинноногой птицей, девушка с раковиной или аллегорические женские фигуры для фонтанов. Черно-белые фотографии иногда единственное, что осталось от многочисленных работ. С уверенностью можно сказать лишь об одной, украшающей фонтан в г. Арциз (Одесская область), – «Аллегории воды», изображение стройной девочки с раковиной, которая как бы повторяет горизонтальные ритмы водяного потока. Декоративные композиции Луизы Черешкевич тактично и спокойно входят в пространство, создают ощущение гармонии. Каждый изображенный предмет органически соединен с человеческой фигурой – вместе они создают целостный пластический образ. Персонажи этих композиций мечтательные, несколько наивны. В них нет напряжения. Автор не заставляет их становиться в театральные позы и делать решительные жесты. Они доверчиво открываются зрителю, предлагая проникновенное общение.

Независимость Луизы Черешкевич от конъюнктуры не вызвала восторга у членов художественных советов, контролировавших распределение и выполнение заказов. «Луиза всегда привлекала меня своей житейской отстраненностью. У нее изначально была собственная пластика, и это создавало конфликты с худсоветом», – вспоминает Алиса Забой, коллега и хорошая знакомая автора. Несмотря на свою хрупкость (она действительно была больше похожа на балерину), молодая женщина имела сильный характер и умела отстаивать свои замыслы. Она даже приучила членов худсовета к утверждению ее проектов, представленных в эскизах. Выполнение окончательного решения было ее привилегией.

Садово-парковые и декоративные скульптуры стали важным этапом творчества Луизы Черешкевич. Однако ее самобытный стиль и оригинальное пластическое мышление нашли выражение в станковой скульптуре. На их формирование повлияло несколько факторов. Самым главным было приглашение на симпозиум в Дзинтари в 1986 году, где художница попробовала работать с шамотным пластом. Это стало невероятным испытанием, поскольку ранее она имела дело только с каркасной скульптурой. Художница терялась перед чувствительной, покорной массой, которая не имела внутренней опоры (каркаса). Впрочем, творческий процесс породил увлечение. Рядом работали Татьяна Лысенко из Мариуполя, научившая Луизу катать шамотный пласт, энергичная москвичка Марина Романовская, несравненный Джума Дурда (Луиза назвала его туркменским Генри Муром, мастером, сочетавшим в своем творчестве традиционное с модерным), Роланд Янаушвили из Грузии. Черешкевич попала в коллектив мастеров, которые уже много лет работали с керамикой. Свои первые работы из шамота она оценила весьма скептически: «Мои торсы – проба пера. У меня не керамическое мышление». Но уроки шамота не прошли бесследно: в будущих бронзовых циклах еще отзовется замедленное движение пластических масс, дух игрового наива, свойственный народной традиции.

Определяющим событием для Луизы Черешкевич стало получение в начале 1990-х гг. новой мастерской по улице Перспективной. Соседкой Луизы оказалась Ольга Рапай. Они сразу нашли общий язык. Обе закончили скульптурный факультет Киевского художественного института и были скульпторами-профессионалами. Обе смело расширяли пределы сугубо академического творчества и самоотверженно работали над созданием новой образности, в которой отзывалась бы древность и собственное ощущение течения времени.

Под влиянием Ольги Рапай Черешкевич еще сильнее увлеклась шамотом. Лично обжигала скульптуры в небольшой печи. Затем приобрела печь большего объема. Кажется, трудно устоять перед напором оптимистических, многоцветных, изысканных образов Ольги Рапай, в которых черты древнего искусства органично сочетаются с гениальным наивом фольклора. Но, углубляя свой собственный опыт работы в шамота, Луиза нашла собственный неповторимый стиль – философский, аскетичный, очищенный от развлекательного шума современности. Ее творчество – феномен городской культуры, в котором присутствуют кризисные моменты сумерек цивилизации, ироническое отношение к любой идее, и одновременно извечное желание взаимопонимания с миром, стремление к почти недостижимой гармонии. Творчество Луизы Черешкевич альтернативно к искусству постмодерна в культуре XX–XXI вв., ведь автор сохраняет гуманистическую традицию фигуративного искусства и надежду на возможность взаимопонимания.

Эти черты присущи серии «Апокрифы», название которой подарили сокровенные достопримечательности неканонической религиозной литературы, ставшие творческой нивой для пластических вариаций скульптора. Автор создает свой проникновенный образ извечного размышления, извечного страдания человека, пришедшего в мир и пытается понять свое предназначение в нем. Телесность фигур передана через овальные формы. Они кажутся валунами или галькой, которую точили ветры и морские волны. Этот естественный материал помог в свое время Генри Муру, Джакометти, Пикассо, Максу Эрнсту изменить традиционное фигуративное видение и вернуть образ человека природе. Луиза Черешкевич придает модернистским находкам новые ассоциации. Темные, врезанные линии на бронзовых полированных формах воспринимаются как древние граффити – следы неумолимого времени. Массивные женские фигуры с тяжелыми бедрами и округлыми коленями, с покатыми плечами и вытянутыми головами будто подчеркивают противоречия плоти и духа. Дух властен полностью изменить человеческие формы, превратить их в нечто противоположное женской грации и античной красоте. В композиции из серии «Апокрифы» мужская фигура словно сливается с женской, при этом обе фигуры кажутся бесполыми.
К другому циклу работ по евангельским мотивам вошли композиции по традиционной православной иконографии: «Благовещение» (1995), «Троица» (1996), «Примите чашу сию» (1991), «Христос» (1995), «Покров» (2000) , «Любование» (2003).

Неожиданной кажется осанка Христа, Который развел руки над чашей: этот широкий жест моления напоминает жест Христа с фрески «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи. Торс Спасителя возвышается словно могучая, изъеденная временем глыба, а Его тонкие обнаженные руки то ли опускаются в жесте благословения, то ли поднимаются уже готовые к жертвенному распятию. Подобный жест видим и в арочной композиции «Покров». Руки Богородицы, из которых легкими складками спадает омофор, кажется, прикрывают и пытаются защитить два маленьких деревца. Изящный, направленный ввысь образ Девы Марии имеет плавные округлые формы, подчеркнутые полукругом арки и круглыми кронами деревьев. Объемная фигура Богородицы вырисовывается на сквозном фоне арки, в то время как ее тонкие запястья и изысканные кисти изображены графически. Подобное сочетание чисто скульптурных приемов с графическими отслеживаем и в работе «Мать с ребенком» – парафраз известного иконографического сюжета «Любование»: объемная трактовка фигур и голов сосуществует с графически решенными складками одежды и очертаниями левой руки Богородицы.

Композиция этой работы акцентирует связь матери и ребенка, которые как будто бы образуют единое существо. И рядом с этой трепетной пластической репликой возникают карнавальные персонажи «Благовещения». Коленопреклонная фигурка Гавриила напряженно надвигается на фигурку Марии, которая под давлением божественной вести отклоняется назад. Это напоминает некую ритуальную игру. Так же как и три наивные фигурки «Троицы», которые будто прижимаются друг к другу под арочным сводом.

Работа с шамотом развила в скульпторе любовь к вариациям на тему одного и того же образа, ведь керамика рассчитана на тиражирование, повторение интересных мотивов или орнаментальных вариаций. Луиза Черешкевич начала мыслить «сериалами» с продолжением. Иногда серия собирается за год, как это произошло с «Девами» (2009): пред глазами предстают «Прогулки», «Свидание», «Встречи», образы девы с гусем или львом. В противоположность к работам по религиозным мотивам, в трудах этой серии изображены раскованные округлые формы, телесные образы, многообразие пластических сюжетов. На наивных лицах появляются новые эмоции – грусть, мечтательность, наслаждение. Для каждой фигурки подобран наиболее выразительный ракурс: дева в «Прогулке» сосредоточено шагает мимо зрителя, дева из «Волшебного сна» застывшая, обращенная на три четверти, «Дева с гусем» и супруги в «Встречи» позируют анфас, как люди на старых фотографиях. Среди обобщенных образов этой серии встречаются и фигуры с портретными чертами. Это особенно заметно в скульптуре «Лара» (1998). Фигура, замершая с молитвенно сложенными на груди руками, оставляет впечатление глубокого переживания и монологического напряжения. Ей противопоставлено изображение молодой женщины в стильной шляпке: фигура, очерченная симметричным изгибом руки вокруг сквозного отверстия. Этот прием напоминает «пустое пространство» Архипенко, переосмысленный в тонком, поэтическом стиле современного скульптора.
Женские образы постоянно варьируются в творчестве мастера. Чувствительный глаз скульптора замечает тончайшие оттенки состояния ее персонажей – от трагического переживания к меланхолической загадочности, от наивной открытости к отстраненной замкнутости.

Загадкой веет от величественных молчаливых фигур из серии «Кракле» (2010). Эффект растрескавшейся поливы на поверхности глины подчеркивает условность изображения. Отстраненная трактовка этих образов превращает человеческую фигуру на объект, уничтожает ощущение живого контакта. Объединенные в скульптурную композицию, работы из этой серии напоминают шахматные фигуры, подвластные лишь руке создателя и равнодушны к своей судьбе.

Мужские образы в творчестве Луизы Черешкевич обычно представлены в мгновении меланхоличных размышлений наедине. Скульптор передает задумчивость различными формальными и композиционными средствами. Погрузился в глубокие размышления Яков из одноименной композиции. «Мыслитель» поддерживает левой рукой тяжелую от дум голову. Все могучее тело «Того, кто сидит», кажется, излучает задумчивость: он замер с ладонями под подбородком, локтями опершись на колени. Почти одинаково склонили головы задумчивые персонажи композиций «Диалог» и «Ужин Арлекина».
Праздничную, карнавальную атмосферу создают дуэты из композиций «Свидание», «Балаганчик», «Подруги», «Встреча». Эти забавные пухленькие персонажи особым поэтическим образом демонстрируют извечную потребность человека в паре, друге или любимому. Они прислоняются друг к другу, прикасаются руками, прижимаются лицами, излучают радость бытия, ощущение счастья.

Луиза Черешкевич развивает тему «Двух» в цикле «Острова любви», объединяющего вариации по мотиву печальных грациозных фигур, которые сплелись в объятиях. Фигуры сливаются в единый объем, и только отверстие между длинными шеями привлекает внимание к автономности каждого.

Луиза Черешкевич имеет дар созерцания тихой, незаметной для других жизни, и из этих наблюдений она составляет новые скульптурные сюиты. Скажем, серия «Из жизни Викентия Павловича» (2002–2003), по воспоминаниям автора, началась с зарисовок, сделанных на Владимирской горке. По древней киевской традиции там любят гулять пожилые люди. Образ пенсионера, который сначала пронесся в графических эскизах, впоследствии приобрел объем и получил имя и отчество «Викентий Павлович» – пожалуй, именно так зарождаются мифы. Герой ожил, оброс любимыми привычками: например, он никогда не расстается со своим старомодным плащом и любимой шляпой – может спать в них, подложив руку под голову, обедать с котом, опрокидывать рюмочку, качаться на игрушечном коне, греться на солнышке, мечтать о полете , общаться с самим собой… сохраняя при этом полную невозмутимость и самодостаточность. Во всей осанке Викентия Павловича, в пластике его образов чувствуется течение повседневной жизни с маленькими радостями, горестями и привычкой к одиночеству.

Луиза Черешкевич нечасто обращается к жанру портрета, однако все же есть несколько скульптур, в которых воссозданы портреты дорогих ей людей. Речь идет о портретах ее лучшей подруги Ларисы Леховой и живописца Анатолия Лимарева. Стройная женская фигура в длинной юбке, характерный овал условно намеченного лицо, короткая стрижка и стремительно перекрещенные руки – в образе Ларисы Леховой ничего лишнего. Воображение мгновенно дорисовывает остальные детали этого «ахматовского» типа. Полуобнаженная фигура Лимарева, растрескавшаяся словно от внутреннего жара, кажется отстраненной от реальности. Луиза создала ее на одном дыхании, вскоре после разговора с художником. Говорили об ангелах, поэтому на скульптуре ангелочки «слетелись» ему на плечи и держат над его головой венец мученика, святого. В мастерской фигуры стоят рядом, словно образуя скульптурную группу. Это единомышленники, объединенные общими ценностями и стремлениями. Они оба – путешественники, одаренные порывом к высокому.

Для цикла исторических портретов (2008), в который вошли образы Т. Е. А. Гофмана, Эль Греко, Н. В. Гоголя, А. С. Пушкина, Дж. Свифта, скульптор выбрала неожиданный ход. При создании изображений Гофмана и Пушкина автор опиралась на рисунки на берегах их рукописей. В этих быстрых фантазийных очерках всегда ощутимы элементы наива. Скажем, Гофман на автопортрете изобразил себя верхом на коте Муре, в образе рыцаря, едущего бороться с прусской бюрократией. Для скульптора самоирония писателя стала сказочной метафорой: худощавая фигура забавного всадника торжественно вытянулась на спине игрушечного котенка на колесах, а в руке сжимает перо, словно оружие. Ироническую рыцарскую метафору положено и в основу и образа А. С. Пушкина. В роли скакуна для российского Дон-Кихота выступает серый волк, а перо в руке поэта напоминает копье. Эти рыцари романтической эпохи вышли на борьбу с силами зла. Образы обоих мастеров слова повторены в полуфигурних портретах. Невероятно длинные носы двух коллег и привычка наблюдать за жизнью с улыбкой на устах делают их достойными собеседниками. Еще один длинный нос изображен на портрете Николая Гоголя, склоненная фигура и направленный вверх взгляд которого наводят на мысль о молитве.

Пирамидальная полуфигура испанского художника Эль Греко, скрытая под диагональными складками плаща, напоминает о его собственной экзальтированной живописной манере. Маленькая изысканной форы голова, удлиненная шея в круглом жестком воротничке, благоговейно сложенные руки довершают образ экстатического гения эпохи Возрождения. Одухотворенном Эль Греко можно противопоставить кубовидною гротескную фигуру любознательного ирландца Джонатана Свифта, представителя эпохи Просвещения. Его уверенная осанка, коренастая фигура, широко открытые глаза, и прижатая к груди десница с пером свидетельствуют, что он готов своим ироничным прозорливым словом бросить вызов несправедливому, брутальному миру. Бесспорно, исторические портреты обозначают новый этап в пути художницы к расширению пластических и выразительных возможностей скульптуры.

У художницы есть еще одна страсть, где она чувствует полную свободу выражения. Это ее графика, которой он доверяет часы досуга или отдыха от скульптурного творчества. В быстрых очерках, сделанных «для себя» появляется то, чего, возможно, недостает в скульптуре – камерность и свобода самореализации. В графике Луизы Черешкевич есть темы, повторяющиеся рефреном как любимая мелодия или как молитва. Вновь и вновь на графических очерках видим образы, воплощенные также в скульптуре: персонажей серий «Апокрифы» и «Острова любви», наивных дев, мужчин-мыслителей, Викентия Павловича и его кота. Графика позволяет вписать образы в определенную среду, очертить особенности их мира. Луиза Черешкевич создает мерцающее уютное пространство природы с легкими шариками и пирамидками деревьев, с теплой на ощупь землей. Часто это сказочный лес или романтический английский парк: мощные стволы вековых деревьев, прекрасные развитые кроны, в которых трепещут крылья света и тени, открытые ландшафты и тенистые аллеи, хранящие тайны влюбленных. Это лишенное застывших форм пространство дрожит вокруг коконоподибних фигурок из «Гефсимании». Оно окутывает мягким светом фигуру девы, сидящей верхом на льве. Под его звездным небом, среди деревьев встречаются Пьеро и Пьеретт. В этом недолговечном пространстве есть место чуду. Здесь может происходить все, что угодно.

«Одиночество», «Наедине с собой», «Спокойствие» и «Мать» – работы, очень похожие композиционно, воссоздают различные душевные состояния. Возможно, именно так – между одиночеством, материнскими переживаниями, вдохновением и спокойствием – проходит женская жизнь, жизнь творческого человека, который неустанно вершит свою творческую работу.

Людмила Лисенко

По кн.: Луїза Черешкевич. Скульптура, графіка. – К.: Дух і літера, 2011. – 104 с.